Спускаюсь вниз, и каждая ступенька кажется слишком трудной. Иду на кухню. Там Ариана стоит у плиты. Спиной ко мне. Она замирает, когда я врываюсь, словно пойманная на месте преступления. Поворачивается. На её лице такое выражение… Такая вина. Она выглядит постаревшей.
— Эстер, детка… — начинает она. Голос мягкий, как для утешения смертельно больных.
— Где он?! — Я уже почти визжу, и ногти впиваются в ладони так сильно, что я чувствую, как кожа лопается, но боль кажется нереальной и совсем неважной. — Где Люк?!
— Он… он уехал.
И тогда всё рушится. Не «становится плохо», не «плохо себя чувствую». Внутри что-то обрывается с глухим ударом, словно канат, державший меня в воздухе, перерезали ножом. И я падаю. Падаю в пустоту, в темноту, в хаос, который всегда жил внутри меня, но который он сдерживал, который он успокаивал, который он делал терпимым.
В голове пляшут тысячи мыслей сразу. Они перескакивают друг с друга. Шум, от которого лопаются сосуды, от которого темнеет в глазах, от которого мир теряет форму, теряет цвет, теряет смысл.
Я думала, он заболел. Я думала, он злится. Я думала, я что-то сломала, что-то сказала не так, что-то сделала не так. А он… он уехал. И никто не сказал. Никто не предупредил. Даже не подумали, что мне… что мне… что я не могу… что я не умею..
— ГДЕ ОН?! — кричу. Это уже не голос. Это вопль из самой глубины, из разорванной груди, из того места, где всегда жил он, где всегда было его присутствие, его спокойствие, его «всё хорошо». — ГДЕ ОН?!
Ариана делает шаг ко мне. Руки протягивает, словно хочет обнять, словно хочет успокоить, словно это возможно.
— Эстер, детка, он уехал учиться… В Швейцарию… Он хотел лучше, он хотел…
Я хватаюсь за волосы. Выдёргиваю прядь, но не чувствую боли. Грудь сжимает тисками, невидимыми руками, которые давят, давят, давят. Воздуха нет. Совсем. Лёгкие стали каменными, тяжёлыми и бесполезными.
— Мне… нужно… его… — хриплю я. Голос уходит, растворяется в тишине, в пустоте, в отсутствии того, кто всегда возвращал меня. Я падаю на колени в коридоре. Твёрдый пол бьёт по костям, но я не чувствую. Ничего не чувствую, кроме этой пустоты, этой дыры.
Тело не слушается. Оно становится чужим, тяжёлым и непослушным.
Я не могу остановиться. Я не могу дышать. Я не могу думать.
Слёзы льются, но это не плач — это разрыв, это распад, это разрушение того хрупкого равновесия, которое он так тщательно выстраивал вокруг меня. Я бьюсь лбом о пол. Стук. Стук. Стук. Царапаю ковёр ногтями, ломая их, оставляя следы. Трясусь всем телом как в агонии, как в последней отчаянной попытке почувствовать что-то кроме этой пустоты. Кричу без слов, без смысла и без надежды. Только всепоглощающая боль, белая и горячая, невыносимая.