Два мира. Две реальности. И я был кукловодом в обеих.
Вечером я зашел в рыбный отдел Универмага. Светочка стояла за прилавком в белоснежном халатике, аккуратно раскладывая банки с килькой. Увидев меня, она расцвела.
— Геночка! А мне Зоя Михайловна сказала, что ты вчера до ночи на комсомольском собрании пропадал. Устал, наверное?
Я подошел к прилавку. Взял ее прохладную руку. Поцеловал пальчики.
— Очень устал, Светик. Прения были жаркие. Долго спорили, как лучше родине служить. Но мы пришли к консенсусу.
Она нежно улыбнулась.
— Какой ты у меня правильный. Настоящий комсомолец. Идем сегодня в кино? Говорят, «Белое солнце пустыни» снова показывают.
— Идем, родная. Обязательно идем.
Я смотрел на эту чистую, наивную девочку и понимал, что всё это было не зря. Сломанные кости, риск, грязные игры с КГБ и цеховиками. Всё это было ради того, чтобы она могла спокойно стоять здесь и улыбаться, не боясь, что завтра в этот магазин ворвутся урки Баксана или отморозки Рустама.
Мой район был чист. Моя совесть старого солдата была спокойна.
Впереди был март тысяча девятьсот семьдесят первого года. Впереди были новые вызовы. Но я знал: пока моя Гвардия держит периметр, а я держу руку на пульсе, этот город будет спать спокойно.
«Если струны на вашей гитаре засалились, потеряли звонкость и звучат глухо, как бельевая веревка, не торопитесь бежать в подворотню к спекулянтам и отдавать втридорога за новый импортный комплект. Советские музыканты знают проверенный рецепт: снимите струны, сверните их аккуратным кольцом и прокипятите минут пятнадцать в обычной воде с добавлением пары ложек пищевой соды. Жир и грязь уйдут, а металл снова запоет ярко, чисто и с надрывом».
Маленькие хитрости
Февраль тысяча девятьсот семьдесят первого года выдался суровым, снежным и колючим. Зима не собиралась сдавать позиций, но в воздухе уже чувствовалось едва уловимое, звенящее напряжение грядущей весны. Для кого-то двадцать третье февраля в этом времени было просто очередным красным днем календаря. Днем Советской Армии и Военно-Морского Флота. Очередным поводом для казенных речей с трибун, вручения гвоздик и законных ста граммов под селедочку.
Но для меня, старого кадрового офицера, чья душа была намертво спаяна из пороховой гари Афгана, ледяной грязи чеченских гор, чести и доблести, этот день всегда был святым. В моей прошлой, навсегда сгоревшей в 2026 году жизни, мы в этот день пили молча, не чокаясь, глядя в стылое небо. И сейчас, находясь в теле восемнадцатилетнего пэтэушника, я не мог позволить, чтобы этот праздник превратился в дежурную комсомольскую отписку с унылым чтением стихов про «границы на замке».