“Украл…удерживал против воли, совершал насильственные действия сексуального характера”.
Буквы медленно расплываются. да не может быть, что он решил все это осветить таким образом
не может быть.
Я поднимаю отчаявшийся взгляд и шепчу:
— Я это не подпишу. Ни за что и никогда.
Отшвыриваю от себя бумиаги, и они разлетаются на пол под тяжелый вздох моего мужа и
довольно потрясенный взгляд следователя.
— Яна хотела сказать, наверное, что надо что-то дополнить, да? — тяжелая ладонь плавно
опускается ко мне на поясницу, надавливает, намекая на то, что именно мне надо было бы
сделать сейчас.
— Нет, я хотела сказать именно то, что и сказала. Я не подпишу это, потому что меня никто
не крал и не принуждал ни к чему, и уж тем более не совершал насильственные действия
сексуального характера, — голос дрожит, но я уверенно заявляю правду, пусть и покрылась
коркой льда от увиденного в глазах Кирилла.
Он меня убьет.
Но я не подпишу приговор Давыдову.
Верховцеву придется расписаться за меня, если он такой умный.
Я резко встаю и и направляюсь к выходу, но меня настигает Верховцев, до боли впиваясь в
спину, и толкая меня к закрытой двери.
— Мы поговорим и вернемся позже. Всего доброго, — прощается без тени доброжелательности. —
А с тобой мы поговорим дома, Яна, — рычит мне в ухо, после чего дергает ручку двери и
хватает меня за талию, выталкивая из кабинета следователя.
ЯНА
Я предчувствую плохое, когда мы выходим из здания СК, предчувствую, ощущаю злобные
вибрации, которые волнами исходят от Верховцева. Он тащит меня к машине с застывшей улыбкой
на лице, а когда мы оказываемся рядом с ней, он замахивается и ударяет меня по лицу.
Наотмашь.
Боль мгновенно расползается по лицу, разнося по искаженной коже красную сеточку
проступающего синяка. Я точно знаю, что завтра там будет синева, как и обычно бывало ранее.
Разве что чаще мой муж обходился синяками по всему телу, мастерски маскируя отметины так,
что никто, кроме него, не смог бы заметить. Но он умело надавливал именно в болезненные
места, чтобы причинить мне еще больше боли.
— В машину, быстро, — коротко командует он, рывком открывая дверь. Я прижимаю похолодевшие
ладони к пульсирующей скуле и не смотрю на мужа. Не могу и не хочу. Тяжело дыша, я сажусь в
машину, хоть на самом деле надо было бежать без оглядки, но мои ноги словно превратились в
вату. Это бессмысленно, все бессмысленно.
Дома он меня убьет, если я ничего не сделаю. Никогда еще он не был настолько зол.