Сижу за решеткой в темнице сырой. Вскормленный в неволе орел молодой…
Темно, как в погребе. Лишь через смотровое окошко протискивается слабый свет из коридора. В это же окошко таращится на меня постовой. Указания ему были четкие даны — не сводить с меня глаз. Да мне даже наручники не сняли, гады… Тюремные пассатижи! Могли бы и снять, браслеты положено в камере снимать, так-то.
Через минут сорок послышался лязг наружной двери. Кто-то вошел в коридор КПЗ. Через смотровое окошко я видел, как сержантик козырнул вошедшим. Ага, за мной пришли «двое из ларца».
Дверь открылась, и в камеру шагнул один из них. Второй остался сзади, будто прикрывал тыл. Интересная у них тактика, даже на киче работают как под прицелом. Ну и орлы.
— Морозов! На выход. Купер приехал.
— Что-то устал я сегодня… — вздохнул я с гаденькой улыбкой. — Пусть подождет подполковник. Я немного вздремну на шконке. Через два часа приходите.
— Ты охренел⁈
— Да что ты с ним разговариваешь? — вмешался напарник. — Вытаскивай его.
— Граждане начальники, — лыбился я. — Можете меня хоть волоком, хоть на себе тащить или с дубаком выдергивать, только я все одно ничего не скажу. Устал, говорю же… Через два часа дам полный расклад. А пока дайте поспать. Покиньте хату, пожалуйста.
— Слушай, ты… — прошипел тот, который представился кадровиком. — Знаешь, сколько я таких…
— Тише, Алексей, — осадил его напарник. — Пусть дрыхнет.
Он повернулся ко мне и добавил:
— Морозов, вернемся через два часа, и чтобы без фокусов.
Я лишь хмыкнул в ответ и демонстративно завалился на нары, подтягивая ноги. В наручниках неудобно, но на боку терпимо. Бухнула железная дверь камеры, отсекая меня от света и воли. Снова в окошко уставились на меня тревожные глаза сержантика.
Через двадцать минут такого лежания я действительно чуть не заснул. Плечо затекло и уже ощутимо ныло, когда я услышал, как дверь в камеру отпирается. Тихо и без всяких команд кто-то вошел внутрь. Кто-то огромный и шумно сопящий. Я знал, кто это.
— Ну что ты так долго? — проворчал я. — Я чуть не вырубился.
— Это самое… Саныч… Я ждал, когда они уйдут.
— Ладно… Снимай наручники! Рук уже не чую. Как живот?
— Мог бы и не так сильно меня ударить, — пожаловался Баночкин. — До сих пор чебурек не могу заставить себя съесть. Не лезет.
— Ну извини, Миха, это ж для правдоподобности, чтобы ни в коем разе на тебя не подумали. Я хотел еще головой для антуражу в нос тебя стукнуть, но ты, как баобаб огромный, не дотянусь головой, если только прыгнуть, но это уж смешно выглядеть будет, если промахнусь.