Я медленно поднялся. Стул отодвинулся с резким скрежетом. Арина вздрогнула и подняла на меня заплаканные, полные отчаяния глаза. И в них светилась последняя, крошечная искра надежды. Может быть… Может, узнав все это, я…
Но ее надеждам не суждено было сбыться. Предательства я не прощал. Никогда.
— Завтра тебя казнят, — сказал я, и мой голос прозвучал абсолютно ровно, без злобы, без сожаления. Просто сообщил этот факт. — Без боли. Как и обещал.
Я повернулся и сделал шаг к двери. Потом все же оглянулся.
— Прощай, Арина. Мне жаль, что так все вышло.
И вышел. Не оглядываясь. Железная дверь захлопнулась за моей спиной, отсекая меня от того, что должно остаться в прошлом. Но она не смогла полностью заглушить доносящийся из камеры звук. Сначала это был тихий, недоуменный всхлип, затем — громкое, горловое рыдание, и, наконец — длинный, пронзительный, животный вой, полный невыразимого горя, страха и осознания всей глубины своего падения. Вой, в котором тонули все ее слова, все ее признания, все ее слезы.
Полковник Бекендорф стоял рядом, бесстрастный, как истукан.
— Ваши дальнейшие распоряжения, Ваше Величество?
— Исполнить приговор на рассвете, — сказал я, идя по коридору прочь от этого места. — Обезглавить. Чисто и быстро. И подготовьте мне полный протокол ее показаний. У нас много работы, полковник. Очень много работы. Дубликаты отправьте Темирязьевой. И начинайте тщательную проверку по спискам. Не исключаю, что она могла кого-то и оболгать.
— В таком случае, возможно, имеет смысл не торопиться с казнью? Порасспрашиваем еще…
— Нет. В этом нет смысла. Она рассказала все, что знает. Все, что теперь я могу для нее сделать, это подарить легкую смерть. Да, что там у нас по грузинскому делу?
— Оба фигуранта допрошены, ждут суда. Информации много, но пока она не актуальна.
— В расход обоих. Позаботьтесь о том, чтобы судья вынес смертный приговор. Кавказ, увы, выступил на стороне наших врагов, и они должны четко понимать, что с ними будет, если попробуют слишком сильно давить. Они — часть Российской империи, как бы ни хотелось им считать иначе. А значит, кроме как государственной изменой, я действия местных князей назвать не могу. Соответственно и казнь должна быть публичной. Горцы понимают только силу — словами их убедить невозможно.
— Как прикажете, Ваше Величество, -поклонился Бекендорф.
Дверь Приказа Тайных Дел захлопнулась за моей спиной с таким же финальным звуком, с каким в камере оборвался тот душераздирающий вой.
Я вышел на улицу, где уже сгущались вечерние сумерки, остановился на ступенях. Воздух казался особенно холодным и чистым после затхлости казематов. Вдохнул его полной грудью, стараясь выгнать из легких мерзкий запах страха, предательства и разбитых надежд. Одна нить была оборвана. Но клубок зла только начинал разматываться.