— И ты зашла слишком далеко, чтобы можно было повернуть назад, — констатировал я без всякого осуждения. Немного сочувствия заслуживает даже самый лютый предатель. Сочувствие палача, он дорого стоит.
— Да, — выдохнула Арина, и ее слова полились быстрее, она заговорила горячо, захлебываясь слезами и давней болью. — Я стала его правой рукой. Он мне доверял. И я знала многое. О генерале Брусилове? Он любил мальчиков. У него была тайная квартира в Нижнем Городе. Разумовский подстроил так, чтобы его любовника похитили циньские лазутчики. И заставил Брусилова бросать полки в бессмысленные лобовые атаки под Цинь-Лином, лишь бы перемолоть как можно больше наших ветеранов. Ты ведь удивлялся, почему такие потери?
Я не удивлялся. Теперь — нет. Я просто кивнул, заставляя ее продолжать.
— Адмирал Корнилов? Его сын проиграл в карты целое состояние. Ему должны были отрубить руки. Разумовский «помог», а потом поставил адмирала перед выбором — или тот «теряет» секретные карты минных полей у берегов Скандинавии, или его сын станет калекой. Карты «потерялись». И Тройственный союз… О, да, его щупальца дотянулись и туда! Через торговые дома, через банкиров-посредников он финансировал партию войны при дворе короля фракийцев. Он стравливал всех со всеми, чтобы Империя все больше истощалась в бесконечных конфликтах!
Она дышала часто и прерывисто, ее грудь тяжело вздымалась, а слова вылетали сплошным, горьким потоком.
— А османы… Да, он пытался предупредить старого султана о готовящемся покушении. Хотел заработать его доверие, получить влияние на Босфоре. Но османы, глупые и заносчивые, не поверили. Сочли это провокацией. Султан умер, как и был запланировано. Помню, он тогда был в ярости. Все планы пошли псу под хвост. Как же он ругался тогда на тебя…
Она назвала еще несколько важных имен. Чиновников, военных, банкиров. Я запоминал их, раскладывая по полочкам в своей голове. Каждое имя — гвоздь в крышку ее собственного гроба.
Она говорила, как на исповеди, срываясь на судорожные рыдания, потом снова собираясь с духом и продолжая. Она раскаивалась. Искренне ли? Сложно сказать. Возможно, раскаивалась, потому что поняла — это конец. Финал. Занавес. Не будет для нее никакого «потом». Ни богатства, ни власти, ни жизни в тени нового правителя. Только холодные стены темницы, плаха и топор палача.
И вот она замолкла. Выдохлась. Вся ее подпорченная, грязная жизнь была вывернута наизнанку и выставлена передо мной, распятая на позорном столбе. В камере повисла тишина, нарушаемая лишь ее прерывистыми, всхлипывающими вздохами.