И я, оказывается, соскучился по ней. По этой девушке с юга, с ее прямым и честным взглядом. Соскучился сильнее, чем предполагал. Сильнее, чем это было разумно.
В ее образе была та самая нормальная жизнь, которой у меня никогда не было и не будет. Она казалась спасительным глотком родниковой воды после долгого перехода по выжженной солончаковой пустыне.
Поэтому пусть весь мир катится к черту. Пусть заговорщики плетут свои сети, пусть боги копят злобу и гнев, пусть армии готовятся к маршу. Если этот мир хочет быть спасенным, то пусть подождет один вечер. Один-единственный, короткий, ничтожный вечер, пока его уставший, израненный, одинокий спаситель просто… отдыхает. Просто вспоминает, что он еще жив. Что в нем еще есть что-то иное, кроме долга и гнева.
Машина резко затормозила у подъезда невысокой, но респектабельной гостиницы, выстроенной в старинном стиле. Я вышел, не дожидаясь, когда водитель откроет дверь.
— Ждать здесь. Никого не предупреждать о моем местопребывании. Я скоро. А возможно, нет — плевать!
И, не оглядываясь на ошеломленного капитана, я по-мальчишески проворно взбежал по ступеням, шагнул в освещенный вестибюль, торопясь навстречу короткому, украденному наперекор здравому смыслу и судьбе перемирию.
Глава 18
Два часа. Сто двадцать минут, украденных у вечности, у долга, у надвигающейся на империю бури. Но я покидал гостиницу «Странствующий рыцарь» другим человеком. Вернее, тем же, но на время сбросившим невыносимую тяжесть короны. Воздух, пахнущий теперь не порохом и страхом, а ее духами — какими-то полевыми цветами и теплой кожей — еще кружил голову.
Слова нам действительно не понадобились. Стоило мне перешагнуть порог ее номера, увидеть ее, стоящую посреди комнаты в простом платье, с глазами, в которых смешались тревога, радость и что-то неуловимо нежное, как вся моя броня рассыпалась в прах. Она не поклонилась, не опустилась на колени. Она просто вскрикнула — коротко, беззвучно — и бросилась ко мне, повиснув на шее с такой силой, словно боялась, что я растворюсь в воздухе. И наши губы встретились.
Это была не нежность. Взрыв чувств, сметающий все на своем пути. Накопившаяся за эти дни разлуки и будто века адского напряжения страсть вырвалась наружу, сокрушительная и очищающая.
Одежда казалась абсурдным, досадным препятствием, от которого мы торопливо избавились. В тот миг не было ни императора, ни баронессы, ни войн, ни предательств. Только мы. Двое людей, нашедших друг в друге островок спасения в бушующем океане безумия.
Ее обжигающие прикосновения, ее лихорадочный шепот, сама ее жизнь, бешеным пульсом бьющаяся под моими ладонями, — все это было противоядием от яда власти и одиночества. Это была не банальная похоть. Отчаянное, животное утверждение жизни перед лицом неминуемой смерти.