Я уже поднял меч, уже приготовился броситься в последнюю, безнадежную атаку, зная, что это конец, но желая укусить хоть раз эту ледяную тварь, прежде чем превратиться в сосульку.
И тогда на льду, где лежало неподвижное тело зверя, что-то дернулось.
Сначала я подумал — предсмертная судорога. Но нет. Это было плавное, волнообразное движение, будто под шкурой зашевелилась не мышца, а сама тень. Шерсть Видара, покрытая инеем, начала… таять. Нет, не таять. Стекать. Как чернильное пятно, впитываясь внутрь. Его огромный костяк затрещал, сжимаясь, перестраиваясь с чудовищной, неестественной скоростью. Когти втянулись, превратившись в ногти. Морда поплыла, ужалась, обретая черты… человеческие.
Это было одновременно отвратительно и завораживающе. Как просмотр быстрой перемотки эволюции вспять.
И через несколько секунд на льду лежал уже не зверь. Лежал мужчина в простом, сером, слегка помятом пальто, темных штанах и потертых ботинках. Лицо его было бледным, с легкой щетиной, волосы — светлые, растрепанные. Он выглядел так, будто только что вышел из трактира после долгой попойки, а не принял на себя удар божества смерти.
Он крякнул, плюнул на лед алой слюной, потом поднес руку ко рту, проверил, не выбиты ли зубы. Удовлетворенно хмыкнул.
— Не-не, — голос его был хрипловатым, простуженным, абсолютно человеческим и до неприличия обыденным. — Я только начал.
Он поднялся. Не вскочил, как герой, а поднялся, как человек с похмелья — неспешно, с легким стоном, опираясь на колено. Хрустнул шеей так, что звук прокатился по площади громче, чем треск льда. Потом встряхнулся, сбрасывая с плеч несуществующий снег, хотя вокруг лежал только пепел, оставшийся от Разумовского и ледяная крошка.
Он посмотрел на Морану. Посмотрел так, как смотрят на надоевшую муху или на назойливого попрошайку. В его глазах не было ни страха, ни благоговения, ни даже той яростной серьезности, что была у меня. Там было… раздражение. И скука.
— Ты же не думал, — он посмотрел на меня, тыкая пальцем в ее сторону, — что какая-то ледяная девка сможет так легко меня одолеть? Да меня жены сильней бьют, когда я им деньги на всякие бутики не даю!
Морана застыла. Синие точки пламени в глубине ее капюшона мигнули, выражая не то недоумение, не то чистую, неразбавленную ярость от такого непотребства. Ее величавое безмолвие было осквернено простым смертным.
Видар же потянулся, зевнул так, что хрустнули скулы.
— Посторонись, твое величество, — сказал он мне, не глядя, махнув рукой, будто отгоняя ребенка. — Раунд два.
И потом, вскинув кулак к небу, он проорал на всю Навь, на все ледяное безмолвие, так, что у меня в ушах зазвенело: