— Навь. Отворись. Твой гость вернулся за своим.
И вонзил клинок в пульсирующую плёнку реальности.
Раздался звук, похожий на рвущийся шёлк и ломающиеся кости одновременно. Плёнка медленно расползлась, открыв чёрный, бездонный проход, из которого хлынул ветер, пахнущий вековой пылью, забытыми страхами и ледяным, абсолютным ничто.
Битва за Землю началась. Не с грохота пушек и криков солдат. С тихого, решительного шага в бездну.
Переход через этот портал не был похож на путешествие. Нас ждала не просто смена декораций, а смена самой сути бытия. Вот только что мы вдохнули давящий, больной воздух Навьей Пасти, услышали визг разрываемой реальности. В следующий миг вокруг нас — абсолютная, всепоглощающая тишина, нарушаемая лишь собственным стуком сердца, который теперь звучал слишком громко, слишком навязчиво, как барабанная дробь в гробу.
Мы стояли в Нави.
Здесь не было «мест» в привычном понимании. Это был мир снов наяву, но снов умерших, больных, безумных. Поверхность под ногами то казалась вязким, холодным пеплом, то — скользкой, живой костью, то — чёрным льдом, под которым шевелилось что-то неопределённое.
Небо отсутствовало в принципе. Над головой клубилась бесконечная, беззвёздная мгла, временами разрываемая вспышками сизого или багрового света, не дававшего тепла, но от которого слезились глаза.
Воздух был густым, как суп, и им невозможно было надышаться. Он не наполнял лёгкие, а словно обволакивал их изнутри, неся с собой вкус железа, тлена и вечной, беспричинной тоски.
Ориентироваться в таком пространстве — значило сойти с ума. Навигация по солнцу, звёздам, сторонам света здесь была бессмысленна. Здесь находили пути по-иному. По течению мана-рек, холодных и ядовитых. По «воспоминаниям» мест — отголоскам страданий, застрявшим в самой ткани этого мира. По зову врага, который для таких, как мы с Видаром, чувствовался как гнилостный, но отчётливый запах.
— Границы здесь текучи, — тихо сказал отец, его призрачная форма стала чётче, плотнее в этом мире смерти. — Местность подчиняется воле сильнейшего. Сейчас её формирует Кощей. Его злоба — наш лучший компас.
Я кивнул, уже ощущая эту ненависть — тяжёлую, липкую, как смола, тянущуюся с условного северо-востока. Но чтобы следовать за ней, сначала нужно было собрать силы.
Я закрыл глаза, отринув хаос вокруг. Внутри меня загорелась точка — крошечное, но несгибаемое пламя моей воли. Я протянул к нему руки — не физические, а духовные — и позвал. Не голосом, а самой сутью своего существа, кровью, что помнила клятвы предков, и душой, что единожды уже прошла через смерть.