А вон старый граф Лопухин, опираясь на посох, медленно, но неумолимо, как сползающий с горы ледник, продвигался ко мне сквозь толпу. Его земли на севере страдали от неурожая, и я знал, о чем он будет просить — о снижении податей, о финансовой помощи. Но в его глазах не было отчаяния просителя, а лишь холодная уверенность вассала, знающего свою цену. Он думал, что его седая голова и заслуги перед прежним императором дают ему право требовать.
Я видел их всех. Видел молодых щеголей, которые лишь тем и занимались, что поправляли кружевные манжеты и строили глазки дочерям моих советников. Видел генералов, чьи шрамы говорили громче любых речей, но которые теперь лишь тихо беседовали в углу, вспоминая былые кампании и с опаской поглядывая на меня — не затею ли я новую войну, что может стать для них последней. Видел даже жрецов — отступников, которые быстро переобулись и теперь служили не богам, а неким высшим силам. Эдакая смесь шаманства и почитания предков. Их лица сияли благочестием, а пальцы нервно перебирали янтарные четки — они уже вычисляли, какую долю от пожертвований можно будет оставить в своем кармане под шумок смены власти. Увы, они мне были нужны — пока нужны.
И над всем этим витал невысказанный, но отчетливый вопрос: «Кто теперь будет у власти? Кто станет новой фавориткой? Чью руку он пожмет первым? Чью дочь заметит?»
Я как никогда чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Мои мысли были далеко отсюда, в той комнате, куда отвели Видара — нежданного гостя из другого мира. Зачем он пришел? Почему именно сейчас? И какие цели он на самом деле преследует? Ну не верил я в бескорыстие людей — сам грешен. А тут прямо один к одному все сошлось.
Кстати, надо бы попробовать его на Хозяина натравить — пусть ищет. Уверен, с его возможностями он с этим делом справится.
Я так глубоко ушел в свои мысли, что пришел в себя лишь когда музыканты на хорах сменили торжественные кантаты на нежные, струящиеся аккорды. Наступало время танцев. И первый танец, по древнему обычаю, должен был открыть я.
Гул в зале стих, словно кто-то перерезал горло самой громкой птице в вольере. Все взоры устремились ко мне. Сотни глаз — любопытных, расчетливых, завистливых, восхищенных — впились в меня, ожидая моего решения. Кто станет королевой этого бала, пусть и на несколько минут? Чья честь будет вознесена так высоко? Чей род получит немой знак моего предпочтения?
Я видел, как выпрямилась княгиня Меньшикова, будто готовясь к бою. Ее дочь, юная Елена, опустила глаза, но кончики ее ушей пылали. Рядом с ней стояла дочь хранителя архивов, русоволосая Вера, с лицом куклы и пустым, как этот зал после пира, взглядом.