Я видел, как замерли в ожидании дочери и сестры моих сановников. Весь зал затаил дыхание, превратившись в один большой, напряженный нерв.
И тут мой взгляд упал на Настю. Мою сестру. Пятнадцатилетнюю девчонку которая в своей жизни успела повидать и горе, и предательство, и смерть близких. Она стояла чуть в стороне, у колонны, прислонившись к прохладному мрамору, и смотрела на все это с откровенным, почти озорным любопытством. Ее глаза, такие же голубые, как у меня, блестели не от расчета, а от чистой, незамутненной радости за меня. Она не думала о возможных выгодах, о политике. Просто радовалась, что ее брат теперь — император.
И я вспомнил. Вспомнил, как всего пару дней назад, запершись в ее покоях, она, задыхаясь от смеха, пыталась научить меня танцевать. Я, с моей солдатской выправкой, привыкший к твердой поступи походной жизни, чувствовал себя медведем на шаткой лодке. Я наступал ей на ноги, путался в собственных сапогах, а она, хохоча, повторяла: «Нет, братик, не так! Плавнее! Представь, что ты не дуб срубаешь, а веткой на ветру качаешься!» Ее терпение и ее смех были тогда единственными лучами света в моем мрачном предвкушении церемонии коронации и тяжести власти, что она за собой влекла.
Уголок моих губ дрогнул в почти незаметной улыбке. Я видел, как все ждут моего хода. И я решил их всех переиграть.
Сделав несколько твердых шагов, я миновал расступившихся передо мной, как море перед кораблем, вельмож. Прошел мимо застывшей в ожидании княгини Меньшиковой, мимо дочери архивариуса, мимо всех этих прекрасных, отполированных до блеска девиц, чьи сердца бились сейчас в унисон с одной мыслью: «Выберет меня!»
Остановился я перед Настей. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными недоумения. В зале пронесся сдержанный, похожий на шипение, вздох удивления.
Я склонился в изысканном, куртуазном поклоне, который, по моему мнению, идеально подходил к этому моменту. Моя рука в белой перчатке с золотым шитьем протянулась к ней.
— Сестра моя, — сказал я, и мой голос прозвучал на удивление мягко и тепло в гробовой тишине зала. — Осчастливь своего брата-императора. Удостой меня чести разделить с тобой этот танец.
Настя на мгновение замерла, ошеломленная. Потом по ее лицу разлилась такая яркая, такая искренняя и безудержная радость, что, казалось, она одна могла бы осветить весь этот сумрачный зал лучше всяких люстр. Она вспыхнула, как майское утро, и, сделав маленький, почти неуловимый реверанс, с детской грацией вложила свою крохотную ручку в мою ладонь.
— С огромным удовольствием, братец, — прошептала она, и в ее голосе звенел смех.