— Ваше Величество, — запинаясь, начала Нана, кланяясь с несколько деревянной церемониальностью, — Мы… мы осмелились… Рады приветствовать… Извините за неподобающий вид….
— Баронесса, — мягко, но твердо прервал я ее, — прошу вас, забудьте на сегодня о титулах. Давайте просто поужинаем. За одним столом. Как друзья. Или как хорошие старые знакомые. Зовите меня просто Мстислав. Или Мстислав Олегович — как вам будет удобно.
Я подошел к Софии и протянул ей руку, приглашая даму к столу. Она колебалась лишь мгновение, затем ее тонкие, прохладные пальцы легли на мою ладонь. Легкий румянец залил ее щеки.
Я почувствовал странный, почти юношеский трепет от этого прикосновения. Эк меня накрыло-то! Сам себе удивляюсь. Уж сколько лет живу, а чувствую себя как юный отрок, что впервые дотронулся до предмета своего обожания.
Другую руку с церемонным полупоклоном я предложил баронессе Нане. Так и проводил обеих растерявшихся от внимания императора дам к столу, накрытому в небольшой, явно редко используемой комнате.
Он и впрямь оказался «немудреным», но изысканным в своей простоте. Скатерть, хоть и старая, была чистой, накрахмаленной и выглаженной до хруста. Посуда — фамильное серебро, хоть и потускневшее от времени, но оттого казавшееся еще более благородным. Запахи, доносившиеся из кухни, заставляли дрожать от нетерпения даже мои, избалованные дворцовыми поварами рецепторы. Нет, в обыденной жизни я предпочитаю простую пищу, но никогда не отказываюсь попробовать при случае что-то новое.
Мы замешкались у накрытого стола. Нана попыталась определить меня во главу стола, но я с мягкой настойчивостью усадил туда ее, а сам занял место по правую руку от нее. София устроилась напротив меня.
Да, по статусу я был намного выше баронессы, но в принципе никогда этим не кичился, не собирался и сейчас. Да и вообще, мне все равно, где сидеть — мы не на официальном приеме во дворце, где подобных условностей не избежать.
Первые минуты прошли в тягостной, церемонной неловкости. Нана пыталась вести светскую беседу, пространно справлялась о здоровье моей «августейшей сестры», рассуждала о «видах на урожай в центральных губерниях», отчего сама же краснела, понимая, что ее заносит в какую-то не ту сторону.
София больше молчала, лишь изредка бросала на меня быстрые, испытующие взгляды. Когда наши глаза встречались, она тут же отводила свой взгляд, а румянец на ее щеках становился ярче. Меня это нисколько не раздражало. Напротив, это выглядело бесконечно мило и… живо.
Наконец, начали подавать блюда. Старый слуга, которого звали Гоча, с каменным, непроницаемым лицом, и перепуганная девушка-горничная (руки которой так сильно дрожали, что я всерьез боялся за целостность блюд) вносили их с такой торжественной серьезностью, будто обслуживали пир на тысячу персон.