Мой взгляд наконец–то отлипает от лица Адама и опускается ниже, где в вороте тонкой
водолазки виднеются очертания мышц. Правда в том, что Милославский даже будучи
человеком сильно отличался бы от простого парня. Я никак не могу относиться к нему
так.
«Нужно что–то сказать!»
– Кхм, уже лучше, – медленно отвечаю, – но, возможно, окно открыть все же стоит. Если
девочек не простудит.
– Я тепло одета, – заявляет с заднего сидения Настя, – а этой пигалице нечего
простужать, когда головы на плечах нет, то и нечем дорожить.
– Я бы попросила! – начинает возмущаться Ксения.
– Замолкните обе, – коротко приказывает Адам, возвращаясь на свое место, я чувствую
его досаду, но не совсем могу понять ее причину, – и пристегнитесь. Я не собираюсь
отвечать за двух балаболок.
После этого в машине наступает образцовая тишина, Милославский заводит двигатель,
приоткрывает окно с моей стороны и трогается. А я расслабляюсь.
«Так лучше, правильней, все хорошо, – убеждаю себя, – я должна радоваться, что
девочки отправились с нами».
Но я не радуюсь, совсем не радуюсь на самом деле. Я испытываю лишь досаду. Меня не
покидает ощущение, что пойди все по–другому, и моя жизнь могла бы кардинально
поменяться, причем в лучшую сторону.
Правда, осознав последнюю мысль, я ужасаюсь самой себе.
«Что было бы лучше? Сидение дома и следование приказам?» – даю себе мысленную
оплеуху. И теперь мне просто тоскливо на душе, ведь счастье в этом мире придумано не
для меня.
Но тем не менее я успокаиваюсь, сейчас я больше похожа на обычную пострадавшую, а не
на влюбленную страждущую ласки девицу. Впереди больница, больше никаких проблем не
предвидится, все снова станет серым и скучным.
Дара предсказания у меня нет, а жаль. Не была бы я тогда столь уверена в
благополучном, пусть и тоскливом исходе…
– Приехали, – тихо оповещает Милославский.
Я непроизвольно вздрагиваю, я успела задремать, и теперь моя голова кружится и болит
в несколько раз сильнее. А еще меня тошнит, нестерпимо причем. Хорошо, что я
осталась без обеда, больше шансов на то, что я не опозорюсь.
– Ты уснула! – восклицает Адам. – Нельзя было! Какой же я кретин, должен был тебя
тормошить и подружкам твоим сказать!
Милославский вдруг принимается паниковать, а я не понимаю, почему. Разве нельзя
засыпать после удара головой? Но как тогда восстанавливаться?
Мои мысли текут вяло, очень вяло и лениво. Мне приходится их с силой проталкивать
сквозь воображаемые мыслительные каналы мозга. Перед моими глазами почти предстает
картинка того, как это происходит, должно быть, мозг решил именно сейчас вспомнить
отрывок из мультфильма, который я смотрела в детстве, там было что–то подобное. Вот
только вспомнить его название не могу.
– Ох, – из меня вырывается протяжный стон, я выдергиваю руки из–под бедер и
прикладываю их к собственным вискам. Сейчас причина, по которой я сдерживала свои
пальцы, кажется мне нелепой и надуманной. Ну какое раскрытие карт? Мне тут плохо,
очень плохо. – Больно–то как, – произношу я, – ох, – тут же добавляю, – говорить
тоже больно, помолчу.
В данный момент меня мало интересует действительность вокруг, вся реальность сузилась
до моей головы. Вернее, до боли в моей голове, нестерпимой и чудовищной. Никогда не
знала, что мозг может так болеть!
Хотя нет, он не может, он как раз лишен нервных окончаний. Что–то такое всплывает в
моей голове из курса биологии, заставляя память напрячься, чем вызывает новый
приступ.
Какая разница, что болит, главное, сам факт. Тяжело вздыхаю и уже подумываю о том,
чтобы попросить Милославского добыть мне лед, чтобы приложить его к голове, вдруг
поможет, да только дверь машины вдруг открывается, и Адам, быстро отстегнув ремень
безопасности, вытаскивает меня.
– Мне казалось, или в прошлый раз ты был аккуратнее, – произношу, хмурясь.