Те, кто был дальше — выскочили на открытое поле и побежали к нам. Тут уже стреляли все. Я перезарядил, передернул затвор, продолжил работать. Минут через десять они откатились. Не сразу — ползли назад, оттаскивали тех, кто шевелился. Многие не шевелились.
Когда все кончилось, я опустил винтовку. Гарик слева тяжело выдохнул. Сашка справа продолжал смотреть в прицел, как заворожённый.
— Сашка. Опусти. Кончилось.
Он медленно опустил. Лицо у него было серое, с чёрными разводами от пороха и чем-то ещё — дождём пополам с потом. Глаза огромные. Он молчал.
— Жив? — спросил я.
— Жив.
— Молодец.
Где-то сзади, у пулемётного окопа, кто-то закричал. Не с болью — с какой-то злой, бессильной хрипотой.
Вместо левой ноги у Дзюбы свисал пропитанный кровью обрывок штанины. Он был жив и тихо стонал. Под левую руку его нес Калюжный, под правую — Усенко.
— Ниче, главно жив остался, — подбадривал Калюжный Дзюбу. — Зараз до хаты вернешься, корову купишь, порося, бабу заведешь…
— Красота! — поддакнул Усенко.
Я смотрел троице вслед. Через пару ячеек дальше, напротив, стоял боец по фамилии Загоруйко — недавно узнал. Он с неподвижным лицом провожал Дзюбу взглядом, и мне показалась, что я вижу в его глазах зависть.
Я отвёл взгляд и пошел на призыв Гарика — нужно помочь разобрать остатки пулеметной позиции. Через пять минут мы выкопали первого. Молодой, лет двадцати трёх, без правой стороны лица. Я не запомнил, какой была левая. Когда его положили на брезент, я увидел сапоги — стоптанные, но аккуратно зашитые.
Второго звали Семёнов — узнал, когда мы его уже почти выкопали. Он был наполовину придавлен брёвном от наката — мокрая глина просела, бревно проваливалось, и ему передавило грудь. Лицо целое. Глаза смотрят в окрашенное рассветом небо.
Я отошёл, отёр руки о траву. Ладони пахли чужой кровью и мокрой глиной. Кравченко я в этот день я не видел до самого вечера. Когда увидел — он шёл по позициям, осматривал, говорил с командирами отделений. Прошел мимо нас, выбрался и пошел к бывшей пулеметной точке. Остановился. Посмотрел. Вернулся и пошел дальше — через минуту я услышал, как он у соседнего окопа заговорил с Куликом. Тихо. Я не слышал слов, но интонация была — не выговор. Не похвала тоже. Сухой разбор.
Я облокотился на бруствер. Посмотрел через поле.
Поле было пустое. Только пять или шесть тёмных пятен лежало впереди.
— А ты знал, что это — даже не немцы? — спросил я Сашку.
Он очумело посмотрел на меня.
— Румыны, блин! — сплюнул я и пошел искать лужу почище, чтобы умыться.
Степь высохла за сутки. Суглинок превратился в твердую, потрескавшуюся корку, на которой там и тут остались следы сапог. К концу второго дня уже снова надрывались цикады, и солнце стало таким, что в касках кипел воздух. Каску я обвязал тряпкой, и это немного помогло.