Мы помолчали. Светало. Восток розовел над водой, море из чёрного делалось серо-стальным, потом — с прожилками света. В небе появились чайки.
— Васько.
— М.
— Ты не казнись по Сашке. Мина не выбирает.
— Знаю, Петь.
— Знаешь, а казнишься.
— Не мешает, — отмахнулся я. — Живем, Петь.
— Живем. Знаешь, — он ухмыльнулся. — Лейтенант-то мужик был.
— Мужик, — признал я.
Кравченко нашёл меня на палубе к полудню. Тральщик шёл ровно, берега ещё не было видно — только вода кругом. Ротный был всё такой же чёрный от усталости, но спал, видимо, ночью — глаза чуть живее.
— Сидорин.
— Я.
— За отход и уничтожение пулеметов приставляю тебя и твое отделение к награде, — помолчал и тихо добавит. — Малявина — посмертно. Многих спасли.
Спасли, но че уж теперь?
— Там один был из тех, кому Рудько рассказать нужно, — перевел я тему.
— ОУНовцы?
— Так точно. Я планшет у него взял, сам не смотрел даже. Особисту отдам.
— Рудько обрадуется. Он за ними полгода ходит, — Кравченко облокотился на борт рядом. — Сидорин. У меня к тебе разговор.
— Слушаю.
Он достал из планшета сложенный лист. Протянул.
— Вот.
Я развернул. Представление — на бланке, с печатью, с подписью Кравченко. «Ходатайство о направлении на курсы младших лейтенантов».
— Это что, товарищ старший лейтенант?
— Это — тебя на курсы. В Севастополе они при дивизии есть. Два месяца. Выйдешь — младшим лейтенантом, командиром взвода.
Я держал лист.
— А отделение?
— Отделение на время курсов Калюжный примет. Вернёшься — решим, — Кравченко посмотрел на меня. — Сидорин, ты не сомневайся. Тебе давно пора. Командуешь ты лучше иных кадровых. Группу из тыла вывел, отделение лучшее в роте, бандеровца снял. Кубарь тебе по делу, а не за выслугу.
— А учёба, товарищ старший лейтенант? Я ж контуженный, память…
Кравченко усмехнулся. Устало, по-доброму.
— Брось, Сидорин. Память у тебя — дай бог каждому. Контузия твоя — я в неё давно не верю.
Я насторожился. Опять.
— А во что верите?
— А ни во что. И не лезу, — Он смотрел на море, не на меня. — Ты воюешь хорошо, бойцов бережёшь, Родину защищаешь. Остальное — не моё дело. И не Рудьково, что б он там ни думал. Главное — ты наш. Это я знаю твёрдо.
Я молчал. В горле неожиданно встал ком. Кравченко не Рудько — он не копал. Он принимал. Целиком, без вопросов. Это было дороже любого кубаря.
— Спасибо, товарищ старший лейтенант.
— Не благодари. Подпишешь согласие?
— Подпишу.
Он дал карандаш. Я расписался внизу, где «согласен». Вернул лист. Кравченко спрятал в планшет.
— В Севастополе тяжело будет, Сидорин, — сказал он. — Тяжелее Одессы.