Я стоял в четвертом ряду от могилы — достаточно близко, чтобы видеть лицо государя, и достаточно далеко, чтобы не отсвечивать. Последнее, впрочем, удавалось скверно — на меня пялились, как на медведя в цирке… Или даже на некромедведя, вздумай кто-то притащить такую тварь в город на потеху местным. Дядя расположился по левую руку, Сокол — справа. Он явно до сих пор считал свои долгом оберегать меня от посягательств, хоть ретивым барышням сейчас и было не до этого.
Жихарь остался где-то позади — наверное, решил, что не вышел физиономией стоять рядом с благородными господами.
Хоронили одного Буровина. Видимо, упокоиться между храмом и набережной, среди могил отцов-основателей города заслужил только он — солдат и ополченцев еще вчера устроили на другом кладбище, на самой окраине Орешка. Тихо, рядами, по-военному, без речей и важных гостей из столицы.
Гроб стоял закрытый. И наверняка большинство из тех, кто пришел проводить полковника в последний путь, думали, что дело в ужасных ранах, оставленных на теле когтями и зубами упырей.
Но на самом деле тела под крышкой не было вовсе — от него почти ничего не осталось. Разве что горстка черного пепла, перемешанного со сгоревшим порохом, гильзами и пылью с камней, которые Буровин так и не сдал армии мертвецов. Не знаю, положили в гроб доспехи, или нет — больше класть было нечего.
— Полковник Буровин отдал этому городу двадцать три года жизни, — продолжил император. — И последний свой бой принял здесь, на стенах крепости, которую защищал так, как защищают собственный дом.
Его величество стоял не на возвышении, а на земле — как и все остальные. И если уж никто из местных чинов или гостей из столицы не потрудился озаботиться хоть каким-то помостом, значит, так и было задумано. И спланировано до мелочей — как и сама речь императора.
Спокойная, в меру длинная, однако без лишних витиеватостей и переживаний напоказ. Скорбь государя выглядела так, как ей и подобало выглядеть: суровой, тяжеловесной и нисколько не разбавленной ненужными слезами. Пожалуй, даже почти искренней — настолько, что я ей поверил.
Наверное, оттого, что нечто похожее чувствовал сам.
В прежней жизни подобные чувства мне были почти недоступны. Гибель преторианца из легиона означало лишь то, что на его место встанет другой. Новая машина войны сменяла сломанную, и схватка продолжалась. В отличие от ярости, скорбь — ненужный, плохой инструмент, и от него отказывались даже те, кто еще недавно мог называть себя людьми.
А я… Я тоже был скорее машиной — только более совершенной, могучей и неуязвимой. Убить Стража почти невозможно, и когда столетиями носишь на плечах штурмовой доспех весом чуть ли не в полтонны, понемногу привыкаешь к мысли, что смерть — это всего лишь расход ценного, но все же восполнимого ресурса.