– Курение убивает. – Раскрасневшаяся соседка дышала на него горячим отдышливым дыханием, и он точно покрылся бы мелкой сеткой капель, запотел бы, как полагается стеклу, если бы только мог.
– Правда?
– Правда, тем более в наши времена, когда с огнем шутки плохи.
– Вот и славно, – сказал Игги, позевывая. – Мне как раз того и надо, чтобы что-то меня убило.
– Вы накурились, а мне теперь сидеть в этой вони? – Вот она, повадка отвергнутой женщины.
Он презрел ее в самом начале поездки, когда она пыталась вывалить на него всю семейную историю вместе с именами, датами, географией, фотографиями и маленькими победами на фоне больших трагедий. Странно, как ловко люди, которым не о чем рассказать, заполняют эфир. Последнее время Игги казалось, что древнейшее и жесточайшее из насилий вовсе не игнорирование, а навязывание разговора. Он порядком устал от безмозглых болтливых мастеров в автосервисе, в который ему удалось устроиться на чужбине. Так устал, что перевелся в итоге в покрасочный цех, самый токсичный, по мнению остальных. И самый стерильный по его, Иггиному, ощущению. Там можно было часами зависать в одиночестве в боксе, распыляя в тишине безучастную краску на податливый металл.
– Пересядьте. – Игги произнес это так устало, что даже заложенная в ответе доля хамства утратила всякую ясность. Надоедливая соседка закрыла глаза. И Игги тоже их закрыл.
Он вспомнил, как мама точечно и поразительно равномерно распределяла икру по подтаявшему маслу на кружочках белого хлеба, как Дядьвася выносил на балкон батарею бутылок: беленькая, красненькое, шампанское. Вспомнил, как пришла тетя Света со своим третьим по счету мужем и Игги им открыл. Тетя Света брала мужей в каком-то персональном инкубаторе – усы щеточкой, шапка из нутрии. Среднеравнинный средневозрастной молчаливый мужчина. Куда девались предыдущие и откуда брались новые, Игги особо не заботило. Куда больше его заботило, что Светка обещала тоже прийти, а теперь нещадно опаздывала, заботило, что подарок, который он приготовил для нее и которым гордился, теперь казался ему несуразным, старомодным и до нелепого неподходящим. Он думал даже метнуться в магазин за чем-то другим, но какой магазин работает тридцать первого декабря? Игги развязал белую атласную ленту и в который раз посмотрел на сережки. Это были аккуратные золотые «гвоздики» с мелким полупрозрачным камушком, напоминавшим бриллиант. Отдаленно напоминавшим – его портил голубоватый отсвет, портила примитивная огранка, портило всё.
Они должны были поехать со Светкой на дачу к их общему другу Вадику, даже скинулись уже на выпивку, девчонки начали составлять новогоднее меню, как вдруг выяснилось, что двадцать девятого вечером загорелись леса возле деревни, где стоял старый дом Вадикова деда, а тридцатого не было уже никакого дома в помине. И вот Игги пришлось позвать Светку к себе, как бы он ни стеснялся своей старомодной, безвкусной, захламленной двушки. А теперь Светка никак не приходила, и ему казалось, что дело непременно в этой двушке и в этом подарке. В общем, новый желто-петушиный год не заладился с самого начала.