— Судя по выражению твоего лица, — заметила она, закрывая за собой дверь, — мистер Блант опять решил купить половину Британской империи.
Фред усмехнулся и развалился в кресле напротив моего стола.
— Нет, Грета. Половина у него уже есть. Видимо, речь идёт о второй половине.
Я невольно фыркнула.
И только тогда почувствовала, что напряжение внутри немного отпустило.
— Так, всё, — я устало махнула рукой. — Сегодня хотя бы попробуем не обсуждать Джона. Завтра свадьба Фредерики, и мне совершенно не хочется встречать гостей в скверном настроении.
Фред ухмыльнулся.
Грета только поправила очки и устроилась в кресле напротив моего стола.
Утро свадебного приёма началось с такого шума, словно наш дом собирался принимать не несколько десятков гостей, а по меньшей мере половину Лондона.
С самого рассвета хлопали двери, по лестницам бегали служанки с коробками и цветами, из кухни доносился звон посуды и раздражённый голос нашей кухарки, уверенной, что именно сегодня её окончательно решили свести с ума нанятые повара.
Наверху царил настоящий хаос.
К Фредерике прибыли сразу две модистки — помогать ей справиться со свадебным нарядом. А также парикмахер из главного лондонского салона “Труфитт” — услугами которого пользовались едва ли не половина аристократии Худой нервный человек с серебряными ножницами в длинных пальцах разговаривал так, словно готовил к коронации саму королеву.
— Нет, нет, эти шпильки совершенно не подходят! Кто вообще принёс их сюда?
Я невольно улыбнулась, наблюдая за этим бедствием из соседнего кресла.
Моими волосами занималась собственная горничная. Она уже уложила их волнами и теперь осторожно закрепляла душистым лаком.
Я взглянула на себя в зеркало.
Возраст удивительным образом сделал из милейшей Мэри Лонгшир женщину, на которую теперь смотрели иначе. В юности меня называли хорошенькой. Теперь же в моей внешности всё отчётливее проступала та самая Аглая-Дизель, в теле которой мне когда-то пришлось прожить целую жизнь.
Иногда мне казалось, что я почти перестала замечать эту перемену, потому что давно стала самой собой — Машинистовой.
Черты моего лица стали жёстче, взгляд — спокойнее и тяжелее, осанка приобрела ту уверенность, которая появляется лишь у женщин, привыкших к власти, деньгам и уважению окружающих. И вместе с тем пришла совершенно иная красота — холодная, безупречная, почти пугающая своей завершённостью. У юной Аглаи никогда не было такого лица. Да и у Мэри Лонгшир — тоже.
Я научилась носить дорогие платья так, будто родилась в них. Научилась улыбаться ровно настолько, насколько того требовал этикет. И казалось, что в глазах этот холод был только от деловитости. Но это было не совсем так.