Несколько минут — и я встрепенулся.
Хватит. За работу.
Я занес обе кадочки с солнечными ромашками внутрь. Одна заметно подросла, а вторая даже зазеленела в некоторых местах — уже прогресс. Именно ромашки покроют наши первые долги.
Я осторожно коснулся её тонкого стебелька и активировал Дар.
Связь установилась мгновенно. Растение откликнулось слабо, но с готовностью. Оно было голодным — ему нужна была жива. Той, что она получала на улице под лучами солнца было недостаточно.
Я вновь не стал вливать энергию силой и просто «открыл кран», позволяя ромашке взять столько, сколько ей нужно. Она тянула осторожно, маленькими порциями, а я наблюдал, как её стебель крепнет, листочки наливаются соком и приобретают более насыщенный зелёный цвет.
Когда растение насытилось, я разорвал связь и перешёл ко второй ромашке. Поставил в уме себе зарубку, с первыми лучами солнца вынести их наружу. На ночь оставлять боялся, потому что насекомые могут повредить такие «деликатные» растения.
После подпитал женьшень, ночную фиалку и лунник. Думаю через пару дней такой подкормки цветы начнут формировать бутоны. После достал те семена, которые за день так и не взошли — увы, они сгнили. Тут даже мой Дар не поможет. Но попытаться стоило.
Я отошёл от подоконника и сел за стол.
На нём лежала горсть семян сорняков, которые я собрал днём: ползучая горечь, подорожник, луговая трава, лопух и одуванчики.
Материал для экспериментов.
Буду тренироваться в дозировках.
Из соседней комнаты донесся храп Грэма. Надо завтра наконец-то выпытать у него точную цифру его долгов. Я должен знать, сколько и кому мне отдавать. Скоро эта возможность у меня появится, главное, чтобы с солнечными ромашками ничего не случилось.
Джарл стоял на сторожевой вышке и смотрел на тропу, по которой должны были выйти Грэм с внуком. Он стоял тут уже целый час, хотя мог бы давно уйти по своим делам.
Но он не мог. Не мог уйти, не дождавшись их возвращения.
Он знал, что это глупо и что ему нечего здесь делать. Он должен забыть об этой встрече и жить дальше. Но когда он закрывал глаза, то видел это лицо… И старая боль вспыхивала в груди с новой силой.
Джарл сжал кулаки до хруста костяшек.
Охотники высшего ранга, каким он стал, чувствовали эмоции в несколько раз сильнее обычных людей. Это была плата за силу — все переживания становились острее, глубже и мучительнее. Радость превращалась в экстаз, а гнев — в неконтролируемую ярость.
Но хуже всего была боль. Душевная боль становилась почти физической. Особенно старая боль.
И когда он смотрел на Элиаса… черт побери, когда он смотрел на этого мальчишку, то видел не его — он видел его отца. Того человека, который увел у него дочь Грэма, — Лилею.