Ага, знакомая улочка, обломки кирпичей от поганой мины.
— Стой! Здесь должны быть!
Тимофей слетел с еще не остановившейся машины, метнулся за ворота. Тихо, пусто — хороший признак.
— Целы мы, Тимотей.
Из «курятника» выбирался радостный югослав.
Один из автоматчиков оказался санинструктором, наскоро осмотрел пораненных — ничего, до санбата явно дотянут. Осторожно загрузили в кузов Шелехова, тот был без сознания. Хромоногая Лизавета запрыгнула самостоятельно. Рыжие локоны привела в порядок, даже пальто частично отчистила, наган заранее югославу отдала. Молодец. Но нос можно так не задирать.
— Ишь какая. Сразу видно: овчарка фрицева! — процедил один из автоматчиков.
Тимофей ухватил его за тяжелый ремень с диском и гранатами, рывком оттянул за капот.
— Я те дам «овчарка»! Старшина, идите сюда! Что-то у вас подчиненные того… болтливее баб на завалинке.
— Спокойно! — Старшина попытался отодрать забинтованную руку сержанта от пояса побледневшего подчиненного. — Не психуй, Лавренко. Боец в СМЕРШ новый, не вникает еще. Объясним.
— Вот и объясни, пока у него зубы целы. По возвращении доложу командованию, а пока так: задержанная оказывала полное содействие группе, проявляла боевую сознательность, принимала личное участие в отражении атак фашистов, ранена при прорыве. Мы, между прочим, трое суток в операции. Сказать про нее плохое не можем, только наоборот. Так и передайте.
— Так и передадим. Говорю же: не психуй. Вы с нами? — спросил старшина, наконец освободивший подчиненного.
— Куда тут влезешь? И еще рацию нужно забрать, — вспомнил Тимофей. — Везите скорей в госпиталь.
— Ладно, мы быстро. Радиста прямо к хирургу, задержанную высадим, и потом вас заберем, — пообещал старшина.
— Главное, машину пришлите. И пусть водитель один не ездит.
— Ждите, не задержимся. — Старшина запрыгнул на подножку, сдернул с себя пилотку. — Держи, Лавренко, а то на беспризорника похож.
«Додж» умчался, остатки опергруппы вернулись во двор.
— Довезут нашего радиста, — заверил Сречко. — Он только сейчас сомлел. А тако держался, молодец.
— Да уж, пусть дотянет. И девчонка тоже. Лихая, в сущности, оторва, эта Лизавета. — Тимофей сел на доски у «голубятни». — Уф, что-то я забегался. Имелись смутные дурные предчувствия. Хорошо, что обошлось. Как вы тут пережили?
Югослав сел рядом, рассказал, как сидели. Рыжая всякие басни рассказывала, про Париж и иную разгульную жизнь. Себя отвлекала, радиста болтовней утешала.
— Терпеливая. Надо бы ей удачи пожелать, — решил Тимофей, надевая чужую пилотку. — Остался у нас там бошевский шпик и еще чего-нибудь?