— Так, товарищи. Судя по поведению мирного населения (мелькнули тут через двор тетеньки пару раз), рядом с нами спокойно, — объяснил обстановку сержант Лавренко. — Просачиваемся, соблюдая предельную осторожность. Порядок движения: Сречко ведет, за ним — пораненный специалист эфира, гражданка Лизавета, я замыкаю.
— Чего ж за мной не замыкать, я с тыла ничего себе, — ядовито подтвердила рыже-задержанная.
— Мы это уже обсудили, — напомнил Тимофей. — Иди культурно, в случае чего поможешь подраненному человеку.
— Что я, вовсе подорванная? Помогу, — пробурчала девица, любящая, чтоб последнее слово за ней оставалось.
Начали выбираться из надоевшего курятника. Шинель Тимофей оставил, надел лямки неудобной коробки с рацией, расстегнул верхние пуговицы ворота гимнастерки — позже пониже ее раскроем, пусть тельник сияет. Выход к своим — тот еще маневр, могут и обознаться.
Не угадал. Оказалось, не выход к своим, а проход через улицу будет поопаснее. Улица-то плевая, узкая — полтора десятка шагов. Сречко глянул за ворота — пусто, а только выбрались, как в небе засвистело. Тимофей, чувствуя, что свист нехорош, гаркнул «Ложись!» и толкнул задержанную. Упали под стену, югослав присел на другой стороне.
Долбануло почти прямо над головой. Тимофея сильно двинуло в спину, повернуло на бок. В дыме и бело-красной пыли услышал, как разом вскрикнули радист и Лизавета. Сам боли не почувствовал…
Задержанную два мелких осколка клюнули в бедро, Шелехов получил металла в правый бок. Мина легла на край крыши, иначе еще похуже было бы.
— Спокойно! Слегка задело, сейчас замотаем, — ободрял Тимофей.
Они с югославом под руки тянули радиста обратно во двор. Лизавета ковыляла сама, зажимая под полой пальто пораненное место, кровь капала сквозь тоненькие пальцы с яркими ногтями.
Завалились обратно в «голубятню», Тимофей ногой раскинул шинель, уложили раненого.
— Да что за невезение, — стонал Шелехов. — Сильно там?
— Не, неглубоко, но ребра подзадеты, — пояснил Тимофей, вспарывая ткань вокруг раны. — Больно будет, брат, уж терпи. Характер ранения такой мерзкий: болит и дергает сильно, зато заживает быстро. Нам на курсах объясняли.
На самом деле рана была так себе — проникающее. На курсах о том не очень-то объясняли, больше по плацдарменному опыту понятно.
Тимофей наложил повязку, обтирая руки, повернулся к задержанной. Та тихо, но безнадежно рыдала, зажимая ногу косынкой:
— Все, покалечило меня. Теперь только пристрелиться!
— Да чего тут такого, даже и не ной. Затянется, не видно будет.
Бинтов, к счастью, хватало. Раскупоривая темный немецкий пакет первой помощи, сержант Лавренко оценил повреждения. Крупные артерии не задеты, жить, наверное, будет, но жгут нужно наложить.