— Здравия желаю, Ваше Величество!
— И тебе здравствовать, Степан Тимофеевич, товарищ Пушкарёв. В четвёртый раз с тобой видимся, а всё толком никак не познакомимся. Непорядок. — Царь поднялся из-за стола и, автоматически оправив кафтан под опояской, согнал складки за спину. Сделав несколько шагов, подошёл почти вплотную к солдату. — Так ты, говоришь, «служишь Советскому Союзу»?
— Так точно!
— Вот и я когда-то служил. А теперь приходится служить исключительно трудовому народу, да и не только трудовому: бояре с дворянами землю не пашут и в кузнице молотом не бьют, а всё равно — свои, русские. Тебя как зовут-то, Пушкарёв? Только на самом деле, а не как этого вот паренька? — царский палец ткнул в прикрытую кафтаном грудь.
— Так и зовут, Ваше Величество, Степаном Тимофеевичем. Только не Пушкарёвым, а Ртищевым.
Лицо хозяина горницы вдруг резко изменилось и побледнело, будто текущая по капиллярам под кожей кровь мгновенно испарилась. Он непроизвольно отшагнул назад, потом, резко взял себя в руки:
— Стёпка? Ртищев?
— Так точно. Капитан в отставке Ртищев Степан Тимофеевич, тысяча девятьсот двадцать первого года рождения. Погиб при разгоне ОМОНОМ людей в московском метро «Баррикадная» осенью девяносто третьего — и вот после этого стал ощущать свой разум в «этом вот пареньке». Вы, товарищ царь, похоже, тоже из наших?
— Из наших? Да ты не представляешь, насколько из наших-то! — И пресветлейший и непобедимейший Монарх, Божиею милостию Цесарь и Великий Князь всея России, и всех Татарских царств и иных многих Московской монархии покорённых областей Государь и Царь, шагнув вплотную к солдату, заключил того в крепкие дружеские объятья.
— Не узнать тебя, Стёпка: и лицо поменялось, и голос, да и росту в тебе убавилось. Так ведь и ты меня не узнаёшь. Не узнаёшь ведь, казарлюга[9]? — Отпустив собеседника из объятий, царь ухватил того за рукав кафтана и подвёл к столу. — Садись давай! Других стульев здесь нету, а держать гостя на ногах — не дело!
— Нет, не узнаю, Ваше…
— Умнов я, Митька, корешок твой! Забыл второй сабельный эскадрон славной селивановской кавдивизии?
— Да не может того быть!
— Может-может! Как говорится, не человечьим хотением, а божьим соизволением всякое в жизни случается — и в той, и, получается, что и в этой. Хотя в наличии библейского бога до сих пор испытываю сомнения. В Писании ясно сказано, что он — бог еврейский, и первая заповедь им запрещает другим богам поклоняться. А раз запрещает — значит, было кому.
— Ты того… Бога не трожь! Я хоть и коммунист с сорок третьего года, а всё же в старой вере крещёный был, хоть и нагрешил за жизнь немало.