Войск собрали всего восемь тысяч, больше уже никак, но прибывали вестовые, они сообщали, что шесть тысяч конных во главе со Скопиным-Шуйским были на подходе, в двух днях, или меньше. Должны удержать вражину. Головной воевода правильно рассчитал, что не брал пехоту и пушки, что сильно увеличило бы время прибытия войск у Угре.
Были у Скопина два полка стрельцов, которых посадили на коней, но эти «драгуны» и это оказалось, пусть и небольшим, но просчетом так как не привычные стрельцы к конным переходам. Тут пострадали и сами стреляющие пехотинцы, когда не было ни одного стрельца, кто ходил бы не раздвигая ноги от того, что натер седалище, ну и кони были плохо обихожены. Вместе с тем, Скопину приходилось делиться конными для того, чтобы сделать все быстро и качественно в деле возвращения под мой контроль Новгорода и Пскова.
Отъезд к войскам мне дался нелегко. Преждевременная нелепая кончина матери и дяди прибавила «скорби и печали». «Государь закрылся в себе, перестал общаться с людьми, поехал на богомолье в Троице-Сергееву лавру… И лишь долг перед отечеством и православным людом вернул царя к жизни…» Примерно так все звучало для окружения, ну и для москвичей. Вот пили Нагие мою кровь при жизни, померли, так все одно сложности после себя оставили. Нужно было выдержать траур, но… долг. Ну а для закрепления результата, я запросил от каждой улицы Москвы по два человека на Лобное место, чтобы сказать спасибо людям за помощь в отправке строителей на Угру, но, на самом деле, устроить спектакль.
Вначале я рассказал про то, какая сердобольная была инокиня Марфа, в миру Мария Нагая, как она истово молилась за благо народа и вот только за пару дней, как Господь ее прибрал, она требовала от меня встать грудью на защиту православия и империи. И я уже собирался отправиться биться с вероломными ляхами, как…
— О, горе мне, кровинку потерявши, материнское сердце, что не столь давно приобрел, вновь теряю! — говорил я, тогда, опасаясь, что переигрываю.
Потом был общий молебен, мной спровоцированный, и я расплакался. Вот проникся атмосферой понял, что нужно пустить слезу и разрыдался. Мне казалось, что это было естественно и проникновенно, что никто из присутствующих не мог бы подумать о лжи и притворстве. И в этом времени слезы не то, чтобы и проявление слабости, но показатель человечности.
Мог ли я уходить на войну и оставлять у себя в тылу заговор? Мое отсутствие — это же самый удобный момент для того, чтобы ударить по семье. Если ранее я думал только о дочери, то теперь есть еще два дорогих мне человека. Причем это было, как шампунь в будущем — два в одной. Ксеня округлилась и стала, может менее сексуальной, но такой домашней, милой… Так что я был не в праве оставлять их без кардинально решенного вопроса по безопасности.