— Лука, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Ты получишь его душу для Предела. Но не сразу! Сначала начни пугать его тем, что он все делал неправильно. А потом пусть он сам признается, и сам придет с повинной в жандармерию, только проследи, чтобы больше он не смог ничего натворить. Это же будет для тебя не меньшим наслаждением, не правда ли?
Бес грустно улыбнулся. Улыбка была хоть и хищной, но в то же время в ней промелькнуло нечто вроде… разочарования.
— Заставить голодного ребенка сидеть рядом с праздничным столом и смотреть, как его еда достается соседу? — промурлыкал он. — Ты бываешь порой очень жестокой, Анна. Но да. Это будет… занятное зрелище. И я получу своё. Только… когда?
— Тогда, когда тебе нужно будет начать копить силы для Предела, Лука. Иначе, боюсь, эти ты быстро израсходуешь!
Я наблюдала за Лукой. Он метался по комнате, ставшей мне кабинетом, словно пойманный в клетку зверь, его движения были резкими, порывистыми, а сам он менялся на глазах: острее становились черты, злее взгляд. Я видела, как он с трудом сдерживается, чтобы не сорваться на крик, не выпустить свой истинный облик, не дать мне увидеть его голодного, измученного зверя. И чем больше он бесился, тем отчетливее я понимала: голод — его самое слабое место. Это был рычаг, который я теперь держала в руках.
— Ты не понимаешь! — его голос, обычно низкий и вкрадчивый, сейчас срывался на шипение. — Ты хочешь лишить меня… того, чего я ждал так долго! Это же идеальный завтрак! Обед! Ужин! Целое пиршество для моего… для меня! А ты предлагаешь отдать его этим… — он скривился так, будто произнес что-то неимоверно гадкое, — жандармам! Они ведь его упрячут в свою скучную клетушку, и там он будет гнить, скучать, и его страхи… они иссякнут! Ты не представляешь, Анна, КАКИЕ страхи он копил! Какую симфонию ужаса он мог бы сыграть под моим чутким руководством! А ты… ты хочешь оборвать ее на полуслове!
Он размахивал руками, несуществующая трость теперь казалась мне реальной, и я даже почти увидела, как он ею стучит по полу. Его глаза метали молнии, и я видела в них не просто гнев, а отчаяние. Нечто древнее, жаждущее, лишалось привычной «пищи». И это был не просто голод по страданию, это был какой-то глубинный, инстинктивный голод, который коренился в самой его природе.
— Это не еда, Лука, — спокойно сказала я, хотя внутри меня всё сжималось от предвкушения его реакции. — Это преступник. И он должен ответить за свои деяния по закону.
Мои слова подействовали на него как ушат холодной воды. Он остановился, замер, и его лицо, искаженное гримасой злости, медленно расслабилось, приняв привычное, ехидное выражение.