— Так ведь, — Сергей замялся, — не еду я. Николай Августович распорядился, как только бумаги передам, тотчас вернуться.
— Мне он другое говорил, — недоверчиво нахмурился Романов, — не темни, скажи, как есть. Ложь — грех, не бери на душу.
Травин недолго колебался, наконец, достал из кармана пиджака газету, развернул так, чтобы нужная статья была сверху, протянул.
— Вот.
Иоанн долго читал, шевеля губами, потом поднял глаза.
— Да, известие скорбное, от иноверцев хорошего не жди, им сколько всего империя сделала, из нищей окраины шведской в цветущий край превратила, так они, как бешеная собака, ласкающую руку цапнуть норовят. Однако, при чём ты тут?
— Князь Пётр Алексеевич Мезецкий, который здесь упоминается, комендант Выборга, он отец моей невесты. И Ульяна там же оставалась, разузнать хочу, жива или нет, а поручить некому.
— Вот оно как, понимаю, — Иоанн Константинович неожиданно растрогался, — дела сердечные. Тут, юноша, я не советчик, но всей душой скорблю и молюсь, чтобы невеста твоя в безопасности оказалась. Раз уж дело такое, конечно, обойдёмся без твоего участия, и так четыре молодца внизу сидят, только в карты и режутся да вино пьют. Им скажи, что я распорядился тебе с нами не ехать, отослал обратно к Елене Петровне. Хотя погоди, сам им объявлю вечером, а то удержат. По глазам вижу, голоден?
— Есть немного, — признался Сергей.
— Это хорошо, голод в пост Богу угоден, мы хоть и путешествующие, но православные, должны блюсти Страстную седьмицу. По дороге издержался?
— Есть немного. Точнее, ничего нет.
Романов улыбнулся.
— Степан, выдай господину Травину триста рублей подорожных, да орехов отсыпь фунт, хотя что там, два. Не отказывайся, Сергий, бери, от меня не убудет, а тебе нужнее. Всё, иди с Богом, да по чёрной лестнице.
Князь снова перекрестил Травина, заставил поцеловать икону, и проводил до двери, а затем велел слуге, чтобы тот нёс чай.
Гижицкий появился на квартире без четверти десять, когда солнце уже скрылось за горизонт, а сумерки сгустились настолько, что от случайных прохожих остались лишь неясные силуэты. Дверь ему открыл Белинский, мотнул головой в сторону гостиной, а сам отправился на кухню. Из всех офицеров он меньше всего раздражал Гижицкого — больше молчал, чем говорил, а если раскрывал рот, то никаких выпадов в его, Гижицкого, сторону себе не позволял.
— Припозднился ты, братец, — Трубецкой раскуривал трубку, сидя в глубоком кресле, — проигрался я вчистую, хорошо хоть завтра уезжаем, а то делать совершенно нечего.
— Так курьер появился? — Гижицкий помотал головой, словно пытаясь найти спрятавшихся офицеров, — а остальные где?