— Я в общих чертах знаю, что там произошло, — кивнул он. — Но речь сейчас не о Викторе, а об Эльзе.
Мы встретились взглядами, и ни через секунду, ни через десять я своего так и не отвёл, продолжая смотреть в светло-серые, цепкие, проницательные глаза приобрётшего обширный жизненный опыт человека, которого уже начинало понемногу подводить тело.
— Вы, Лазарь, загадка. Я наводил о вас справки — не сочтите за оскорбление, то был мой долг как отца. И то, что я узнал, меня несколько озадачило.
Я мог лишь предполагать, что именно Шталь-старший имел в виду. Всё то, что я знал о жизни Лександра до моего появления, рисовало сомнительный портрет редкостного раздолбая. А уж что можно было накопать, имея доступ к архивам и осведомителям…
«Вряд ли что-то хорошее, и благо мне, если Лександр Лазарь не успел опуститься до уровня, когда сделанное уже невозможно исправить».
— Ваше беспокойство мне понятно, господин Шталь, — произнёс я, осторожно подбирая слова. — Моё прошлое известно многим, и в нём нет ничего такого, чем я мог бы гордиться. Но сейчас, смею надеяться, мои поступки говорят сами за себя.
«Я изменился» — хотелось бы сказать, да только это было бы слишком громким заявлением из уст сопляка и вчерашнего повесы.
— То верно, — барон не стал спорить, и в голосе его не прозвучало ни угрозы, ни издёвки. Только и исключительно заинтересованность. — Но я попросил разговора не для того, чтобы обсуждать ваши подвиги или грехи.
Он наконец-то повернулся ко мне всем корпусом, и заговорил тише, так, чтобы даже окажись рядом случайный или неслучайный прохожий — и он бы ничего не услышал:
— Моя дочь умна. Целеустремлённа и талантлива. Но она молода, и склонна… — мужчина на секунду поджал губы, прищурившись. — Склонна увлекаться. И я слишком хорошо знаю, чем подобное чревато.
Я не перебивал и даже не собирался отрицать очевидное. Да, Эльза была «увлечена». И да, я позволял этому увлечению расти, не остановив всё в самом начале, как поступил бы кто-то более благоразумный.
Почему? Однозначного ответа не было и у меня самого.
— Я не хочу, чтобы моя дочь пострадала, Лазарь, — продолжил Карл Шталь серьёзно. — Не хочу, чтобы она стала очередной строчкой в перечне побед молодого аристократа, который попросту не умеет иначе. Дурная репутация, знаете ли, прилипчива. А репутация девушки, которой воспользовались и выбросили, не восстанавливается ничем. Ни деньгами, ни связями.
«Он прямо и в лоб обвинил меня в том, что я собираюсь обесчестить его дочь. Какая ирония, ведь он действительно имеет право так считать. У него были все основания для этого, в то время как у меня из контраргументов наличествовали только слова, да пустые обещания».