— Что случилось? — его голос дрогнул.
— Приходите. Объясню на месте.
Я повесил трубку и снова закрыл глаза.
Сейчас придёт Шаповалов. И мне придётся сказать ему, что его сын, которого он не видел много лет, которого считал предателем и неблагодарным ублюдком, на самом деле всю жизнь был тяжело болен. Что все эти ссоры, все эти обиды, вся эта ненависть — следствие генетического дефекта, а не злого умысла.
Что он сам, того не ведая, травил собственного ребёнка каждый раз, когда заставлял его есть «нормальную еду».
Как, скажите на милость, сообщить такое человеку?
— Прямо, — подсказал Фырк, словно прочитав мои мысли. — Без экивоков. Как ты обычно и делаешь. Шаповалов — крепкий мужик. Выдержит.
— А если не выдержит?
— Тогда у нас будет два пациента вместо одного. Но ты справишься. Ты всегда справляешься.
Странно, но от этих слов стало немного легче.
Шаповалов появился через десять минут. Я услышал его шаги ещё в конце коридора — быстрые, почти бегом. Он вылетел из-за угла с таким лицом, словно готовился увидеть труп.
— Что случилось⁈ — он схватил меня за плечи, и я почувствовал, как дрожат его пальцы.
— Ваш сын, — я осторожно высвободился из его хватки. — Идёмте.
Мы вошли в реанимацию. Шаповалов замер на пороге, увидев сына.
Грач лежал на кровати, опутанный проводами и трубками, как муха в паутине. Бледный до синевы, осунувшийся, с запавшими щеками и тёмными кругами под глазами. Но дышал. Ровно и глубоко. Мониторы мерно пищали, отсчитывая удары сердца.
— Господи, — прошептал Шаповалов. Он подошёл к кровати медленно, словно боялся спугнуть. — Что… что с ним произошло?
Я встал рядом. Положил руку ему на плечо — жест, который обычно не позволял себе с коллегами. Но сейчас он был не коллегой. Сейчас он был отцом у постели больного ребёнка.
— Недостаточность орнитин-транскарбамилазы, — начал я. Спокойно, без драматизма. Просто факты, как учили на курсе врачебной этики, который я прогулял в прошлой жизни, но всё равно усвоил на практике. — Редкий генетический дефект цикла мочевины. Сцепленный с Х-хромосомой, поэтому у мужчин проявляется тяжелее.
Шаповалов слушал молча. Я видел, как меняется его лицо — от непонимания к осознанию, от осознания к ужасу.
— Его печень не способна нормально утилизировать аммиак, который образуется при расщеплении белка, — продолжал я. — И этот аммиак накапливается в крови, отравляя мозг. Это врождённое, Игорь Степанович. Он болен с самого рождения.
— С рождения?.. — Шаповалов повторил это слово так, будто оно было на незнакомом языке.
— Все эти годы. Все симптомы — вспышки ярости, непереносимость мяса, перепады настроения — это не характер. Не капризы. Не вредность. Это проявления болезни. Он не мог это контролировать.