Тарасов тоже пригляделся. Его лицо, и без того не отличавшееся особой приветливостью, окаменело окончательно.
— Точно он, — процедил Глеб. — Он же… козлина! Он…
— На каталку, — перебил я. — Быстро. Живо. Времени нет.
Никто не двинулся с места.
— Зачем? — Зиновьева скрестила руки на груди, и её красивое лицо исказилось гримасой презрения. — Зачем мы должны его спасать? Пусть сдохнет. Туда ему и дорога. Вселенная сама решает свои проблемы.
— Поддерживаю, — кивнул Тарасов. — Одним говнюком меньше — мир станет чище. Естественный отбор в действии.
Я посмотрел на них.
— Знаете что, — сказал я, и мой голос был тихим, но таким, что услышали все. — Я вас понимаю. Правда понимаю. Грач — мерзавец. Он пытался уничтожить всё, что мы строим. Он заслуживает наказания. Но не смерти от болезни, о которой он даже не знал.
Я поднялся на ноги, не отпуская голову Грача.
— Мы — лекари. А не судьи или палачи. И уж тем более не боги, решающие, кому жить, а кому умирать. Мы лечим всех. Тех, кого любим, и тех, кого ненавидим. Потому что в тот момент, когда мы начнём выбирать, мы перестанем быть лекарями. Мы станем чем-то другим. Чем-то, чем я становиться не собираюсь. И вам не позволю.
Пауза.
Зиновьева отвела взгляд первой. Потом Тарасов.
— Чёрт, — буркнул Глеб. — Ненавижу, когда вы правы.
— На каталку его, — повторил я. — И в реанимацию. Бегом.
— Красиво задвинул, двуногий! — восхитился Фырк, пока санитары перекладывали бессознательного Грача. — Прямо речь на вручении Нобелевской премии по гуманизму! Я чуть не прослезился! Хотя, если честно, я бы на их месте тоже засомневался. Грач реально тот ещё подарочек…
Мы понеслись по коридору. Каталка грохотала колёсами по мраморному полу, Тарасов на бегу проверял пульс, Зиновьева уже доставала из кармана телефон — предупредить дежурную смену.
— Глюкоза! — командовал я. — Десять процентов, литрами! Нужно остановить катаболизм, пока его собственные мышцы не добили его окончательно!
— Поняла! — отозвалась Зиновьева.
— Бензоат натрия! Аргинин! Нужны препараты, связывающие аммиак!
— Бензоат есть в укладке! — крикнул Тарасов. — Аргинин… не уверен!
— Найти! Достать! Украсть, если понадобится!
Двери реанимации распахнулись перед нами. Дежурная бригада — три медсестры и молоденький ординатор, которого я не помнил по имени — повскакивали с мест.
— Острая гипераммониемия! — я уже стягивал перчатки, чтобы надеть стерильные. — Недостаточность цикла мочевины! Где препараты?
Следующие сорок минут слились в один непрерывный поток действий.
Мы ставили катетеры — в обе руки, в подключичную вену. Лили глюкозу — литр, второй, третий. Вводили бензоат натрия — медленно, под контролем давления. Боролись с судорогами — диазепам, потом ещё диазепам, потом фенитоин, когда диазепам перестал справляться.