— Понял.
Ахметов начал работать. Его руки двигались уверенно, точно. Руки мастера, который знает своё дело. Он нашёл аорту выше руки Семёна, осторожно обошёл её сосудистым зажимом.
— На счёт три, — его голос был спокойным. — Раз…
Семён приготовился.
— Два…
Сейчас. Сейчас всё решится.
— Три!
Семён рванул руку из раны.
Зажим щёлкнул, смыкаясь на аорте.
Тишина.
Ни фонтана крови. Ни хлещущего потока. Ничего. Сухое поле, закрытый сосуд, стабильные показатели на мониторе.
— Держит, — Ахметов выдохнул. — Твою мать, держит.
Семён отступил от стола.
Его рука висела вдоль тела мёртвая, онемевшая и не чувствующая ничего. Он попытался пошевелить пальцами, они не откликнулись. Попытался согнуть локоть — бесполезно.
— Сядь, — Коровин подхватил его, усадил на табурет в углу операционной. — Сядь, парень. Всё. Ты сделал своё дело.
— Она… — Семён смотрел на стол, где Ахметов уже работал, накладывая настоящие зажимы, готовя сосуд к протезированию. — Она выживет?
— Посмотрим, — старик похлопал его по плечу. — Но шанс есть. Благодаря тебе — есть.
Семён откинулся назад, прислонившись к стене.
Он был пуст. Полностью, абсолютно пуст. Адреналин закончился, оставив после себя выжженную землю. Руки тряслись. Та, что работала, и та, что просто висела. Ноги не держали, в голове звенело.
Но он сделал это.
Он взял скальпель, когда все боялись. Он держал смерть за горло пятнадцать минут. Он не сдался, не отступил, не позволил страху победить.
Илья бы гордился.
— Эй, — голос Ахметова донёсся откуда-то из тумана. Семён поднял глаза. Хирург смотрел на него — всё ещё работая, не отрывая рук от пациентки. — Как тебя зовут?
— Семён. Семён Величко.
— Величко… — Ахметов хмыкнул. — Запомню. Когда закончу — поговорим. У меня есть пара вопросов к человеку, который умудрился не угробить пациента, оперируя аорту впервые в жизни.
— Я не… — начал Семён.
— Молчи. Отдыхай. И радуйся, что я приехал раньше, чем твои пальцы отвалились.
Семён закрыл глаза.
Он слышал, как Ахметов работает. Слышал команды, звон инструментов, шипение электрокоагулятора. Слышал, как стабилизируется дыхание пациентки, как выравнивается ритм на мониторе.
Она выживет.
Он сам в это не верил, но она выживет.
И это было единственное, что имело значение.
Коридор оперблока встретил меня тишиной.
Странной, неестественной тишиной после всего, что было. После криков и команд, после хлюпанья крови в аспираторе, после воя мониторов и грохота падающих инструментов.
Теперь здесь царил только монотонный гул вентиляции да отдалённое позвякивание из стерилизационной.
Я стянул маску и глубоко вдохнул. Воздух пах хлоркой. Хороший запах. Запах победы. С момента когда унесли Ордынскую прошло больше часа. И да… теперь пациент точно будет жить.