Он махнул рукой, и Стас увидел две банки, стоящие на небольшом ящике у стены. Как-то он их сразу не заметил, рассматривая тело ведьмы. В банках белелось… Приглядевшись, Стас увидел, что они наполнены жидкостью, в которой плавают… маски? Точно, маски, только куда более благообразные, чем уродливое ведьмино лицо. Если это резина или пластик, то гораздо лучшего качества. В одной – лицо девушки, миленькой блондинки – даже волосы имеются, надо же! Голубая лента едва заметно поблескивает в волосах… Стас засмотрелся на девушку, потом перевел взгляд на вторую маску – подозрительно знакомую. Увядшая кожа, полуприкрытые глаза, морщинки в уголках глаз и рта… Такие морщинки бывают у тех, кто часто и по-доброму улыбается. Очень… хорошая… маска…
— Что это? – услышал он свой голос как будто издалека, пока взгляд метался от одной банки к другой – потом к уродливой старухе в гробу – и опять к банкам.
— Лица, — с бесстрастной любезностью пояснил Моргенштерн. – Вон то принадлежит фрау Марии Герц, а вот это – фройляйн Луизе Фостфогель. Умение ведьмы позволяет снять кожу с лица жертвы и сделать маску, которую ведьма помещает на свое лицо. Это, конечно, скрывает ее не навсегда, но гораздо дольше оборотного зелья. Сложность в том, что жертву нужно готовить несколько дней, ну и умеет это далеко не каждая ведьма. К счастью.
— Это… лица… – тупо повторил Стас. – Лица людей…
Его замутило остро и резко, в глазах потемнело, и Стас успел испугаться, что потеряет сознание. Но неожиданно тяжелая рука упала ему на плечо и бесцеремонно встряхнула, а потом голос инквизитора прорезал затхлый подвальный воздух:
— Пойдемте-ка наверх, герр аспирант.
— Можно я… побуду немного тут, на воздухе? — пробормотал ведьмак, несколько раз крупно сглотнул и уставился в землю, будто никогда не видел ничего интереснее серой брусчатки на переднем дворе капитула.
Видо неловко отвел взгляд от побледневшего лица московита, на котором ярко проступили крупные рыжеватые веснушки. Да, он хотел показать ведьмаку всю серьезность опасности! Но топтаться по чужой гордости вовсе не желал. Вряд ли Ясенецкий будет рад, что у его слабости оказался свидетель.
«А ведь именно сейчас и стоило бы вернуться к допросу! — сказал он сам себе, маясь от нелепой жалости пополам с досадой. — Пока ведьмак растерян и напуган, следует надавить на него и выспросить все, что он не успел или не пожелал рассказать! Он расколется, как орех, видно же! И то, что ты этого не делаешь — позорная слабость, которую никогда не позволил бы себе настоящий орденский инквизитор! Ну же, Моргенштерн, соберись! Неужели ты забыл все, чему тебя учил мейстер Фальк?! Нет, не забыл, в том-то и дело… Это даже не позор, а прямое преступление — упустить такую возможность! И ради чего?! Из-за каких-то дурацких сантиментов! Прав был наставник — тебе самое место в провинциальном городке! Надзирать за травницами, ловить мелкую нечисть да проверять котов! Котермейстер… тьфу!»