— Смотрите, — сказал Катков спокойно, опускаясь на корточки рядом со мной. — Разрез ровный, чёткий. Ни рваных краёв, ни заусенцев. Инструмент, значит, был острый — скорее всего, скальпель. Медицинский. Не кухонный нож, не охотничий.
Он осмотрел края среза, медленно провёл по ним пальцем в перчатке.
— Вырезали уже после остановки сердца, но совсем недавно. Ткань ещё плотная, мышечные волокна отчётливо различимы, признаков выраженного аутолиза нет. Это не любитель — человек точно знал, что делает.
— А ты откуда поднаторел в судебной медицине? — хмыкнул Горохов с удивлением, но одобрительно.
— Много раз на вскрытим был, — ответил Катков, — да и учебные пособия читаю, сколько нам с вами трупов пришлось осмотреть, уже со счета сбился. А судмеды всегда разные, а разным безусловной веры нет, вот и приходится самому вникать.
— Похвально, — хмыкнул Горохов. — Это что получается? Хирург у нас нарисовался? В подозреваемых?
— Совсем не обязательно, — замотал головой Алексей. — Просто навык отточен, этому может научиться и не врач.
Такое предположение, конечно, прозвучало невесело.
— Ну что ж, — выдохнул я. — Теперь вопросов меньше. Но и легче от этого не стало.
Лазовский всё-таки не выдержал:
— Это подлог! Это мерзкий, грязный подлог! Вы за это ответите! Все до одного. Я главный технолог, у меня грамоты, я вас по судам затаскаю!
— Разберемся, гражданин Лазовский. Не вам решать, что подлог, а что нет, — сухо сказал Горохов, заполняя протокол обыска.
Анна Васильевна вернулась в комнату, едва не падая, прошла к мужу и встала рядом, взяв супруга за руку. Лазовский смотрел в пол. Он будто теперь провалился куда-то в себя, а потом отмахнулся от жены, как от мухи.
А я смотрел на сердце. Оно лежало на куске мешковины, как немое обвинение. И на ощупь оно было почему-то холодное — холоднее, чем всё вокруг, чем комнатная температура. Странно… Но даже если кто-то ещё сомневался — у меня больше не осталось иллюзий.
Эта странная история только начиналась.
Я отозвал Горохова в сторону, когда понятые уже очухались, пришли в себя и проставили свои подписи в протоколе. Мы с шефом прошли вглубь коридора, туда, где стоял старый платяной шкаф с облезлым лаком, и остановились в полутени. Я говорил негромко, чтобы до ушей окружающих наши слова не долетели.
— Послушайте, Никита Егорович. Если Гриша Лазовский с момента задержания сидит в КПЗ под замком, а мы только что вытащили из-под его кровати сердце — значит, что-то тут не стыкуется. Физически, — с ударением произнёс я, — он положить его туда не мог.