Первым не выдержал паренёк лет двенадцати, щуплый, с вечно сбивавшейся на лоб чёлкой.
— Иногда… бывает, — выдохнул он, не поднимая головы и теребя пуговку рубашки.
— Расскажи, — спокойно попросил я. — Кто именно и как? Не бойся… Я здесь, чтобы помочь. Чтобы такого больше не было.
Мальчишка шмыгнул носом, бросил косой взгляд на дверь, на товарищей.
— Анна Васильевна… — пробормотал он. — Она… если кто не слушается — в угол ставит. На колени. Долго.
Я кивнул, чтобы не сбить его с мысли.
— Ещё что?
Тут заговорил другой, старше, с жёстким взглядом, худощавый, с разбитой губой и веснушками.
— У неё палка была, — сказал он, глядя мне в лицо почти вызывающе. — Тонкая такая, пруток. Била по пальцам. Или по спине. Если сильно разозлится. Получалось больно.
— Вот как…. Часто била? — спросил я.
— Смотря кого, — ответил пацан. — Кто слово поперёк скажет — тому сразу. Кто молчит — того только в угол. А если совсем психанёт, могла по губам этой палкой полоснуть. Вот у меня губа и разбита.
Шевеление пробежало по группе. Один, самый младший, тихонько всхлипнул.
Я присел на корточки перед ними, чтобы быть на уровне глаз.
— Никто из вас на это не жаловался? — спросил я мягко.
Мальчишки переглянулись. Щуплый ответил за всех:
— Боялись. Она… когда злится, страшная. И заведующая за неё. Говорили: молчите, а то хуже будет. Ей-то хорошо, что дисциплина железная.
Я тяжело выдохнул, медленно поднялся.
— Вы молодцы, что рассказали, — сказал я твёрдо. — И слушайте внимательно: я за вами присмотрю. Больше никто не посмеет вас тронуть. Ни палкой, ни в угол поставить.
Они сидели, переглядываясь, в их глазах появлялось что-то похожее на благодарность. Несмотря на то, как непросто им жилось, многие готовы были мне поверить.
Я еще раз оглядел комнату. Теперь она напоминала мне камеру, только решеток на окнах не было. Это была тюрьма, замаскированная под детдом. И Анна Васильевна Лазовская — вовсе не та безобидная «серая мышка», какой казалась.
Когда я вернулся в отдел, лил дождь и бухал раскатами гром. Время чуть за полдень, но так сумеречно, будто вечер. Я захлопнул окно — кабинет набрал в себя всю сырость улиц. И теперь сидел за столом, перелистывал бумаги, думал, какой найти повод, чтобы наведаться к семейке Лазовских домой снова.
Дверь распахнулась, без стука ввалился Федя Погодин.
— Бр-р! — отряхнулся он, мотая головой и разбрасывая капли, как мокрый пес. — Опросил всех соседей Грунской.
— Дай, угадаю, — скептически сузил я глаза. — Никто ничего не видел, никто ничего не знает?
— Ага, так и есть… — понуро ответил он.