— Я… — начал Сергей, потом сделал паузу, собираясь с духом, и вдруг выпалил всю историю, глядя в пол. — Видите ли, я шел и увидел у помойки пса. Очень худого, грязного… И с такими грустными глазами… Он смотрел на меня, Иван Игнатьевич, как будто просил… А у меня в руках была эта коробка… И я… я не выдержал. Достал один пирожок, дал ему. А он… а он схватил всю коробку и попытался удрать! — голос Сергея дрогнул от пережитого потрясения. — Я за ним… Мы боролись… В общем, — он с горьким видом протянул слегка помятую, с торчащими клочьями картона коробку. — Удалось отбить только половину. Остальное… он съел. Простите.
Он стоял, понурившись, готовый принять любую кару, будто школьник, разбивший окно.
В редакции стояла мертвая тишина. Все замерли в ожидании взрыва. Николай Семенович закрыл глаза. Все понимали, скандала не избежать. И сейчас полетят настоящие молнии…
Иван Игнатьевич Потапов несколько секунд молча смотрел на помятые пирожки, потом на грязную куртку Сергея, на его несчастное лицо. И вдруг… его гранитные черты дрогнули. В уголках строгих губ заплясали морщинки. Он негромко, но отчетливо фыркнул. Потом еще раз. И вдруг раздался его низкий, раскатистый, совершенно неожиданный смех.
— Боролись с псом за пирожки? — на его лице, наконец, появилось что-то человеческое, даже теплое. — Да вы, я смотрю, парень боевой!
Он взял из коробки один пирожок, осмотрел его с видом знатока и откусил.
— Н-да… и в самом деле вкусные. Жаль, вашему четвероногому оппоненту досталось больше, — он снова усмехнулся. — Ладно, успокойтесь, товарищ Плотников. Ваше… сострадание к братьям нашим меньшим, хоть и в ущерб служебному долгу, в данном случае засчитывается. Садитесь.
— Правда⁈ — такого поворота событий не ожидал никто, в особенности Сергей.
— Правда, — кивнул он, улыбнувшись. И совсем тихо начал говорить, словно на исповеди. — Собак я понял и полюбил еще на фронте. Под Воронежем зимой сорок второго наш взвод попал под миномётный обстрел. Меня, молодого лейтенантишку, ранило в ногу осколком, засыпало землёй в воронке. Сознание терял, сил кричать не было. Считал уже, что всё… И вдруг слышу, рычит, скребёт что-то рядом. Это была овчарка, собака связистов из соседней части, сама раненная в бок. Она откопала меня, легла рядом, грела своим телом и лизала лицо, не давая уснуть. Так нас и нашли санитары, по её скулёжке.
Он помолчал, глядя в окно, словно видя перед собой не зареченские улицы, а ту самую снежную воронку.
— Ту собаку звали Джульбарс. Её выходили, и она до конца войны при нашем полку и служила. Умнейшее было создание. Команды все понимала, хотя ее такому не учили. Даешь ей команду: «Песню запевай, Джульбарс», а она подвывать начинает, ей-богу поет! После Победы я её к себе забрать хотел, да не довелось. Подорвалась на старой мине при разминировании уже после мая… — Иван Игнатьевич тяжело вздохнул и отряхнул крошки с ладоней. Его взгляд снова стал собранным и начальственным, но в глубине глаз ещё теплилась та самая, фронтовая теплота. — Так что ваш поступок, товарищ Плотников, я понимаю. Иногда накормить голодного пса это не слабость. Это долг. Ну, ладно, что-то мы тут не по делу отклонились. Давайте, какие у вас там вопросы подготовлены.