Ответа не последовало. Вилл обогнул Источник и увидел стража. Тад стоял неподвижно, как каменное изваяние.
— Тад? — снова позвал Вилл, подходя ближе.
Здоровяк заворожённо смотрел в одну точку куда-то вверх по склону. Его губы дрогнули.
— Тируша… — ошарашенно прошептал он.
— Чего? — не понял Вилл. — Какая…
Вилл не закончил. Он проследил за взглядом Тада и замер.
На гребне воронки, в которой они стояли, вырисовывались две фигуры. Обе были неподвижны и просто смотрели вниз.
Первая — девочка в ярком зелёном платье. На груди, в том месте, где должно было биться сердце, белела грубая заплатка из простой белой ткани. От неё расходились тёмные, засохшие круги крови, пронизавшие ткань насквозь.
Вилл задержался на девочке лишь на миг — и тут же перевёл взгляд на девушку, что стояла рядом. Волосы — длинные, до самой поясницы, мягкие и нежно-голубые, как небо ранним утром. Красивое свадебное платье, разорванное у правого бедра. И огромное, расплывшееся пятно крови на груди, превратившее белоснежный шёлк в сухую, буро-красную корку.
— Тируша… — прошептал Тад. Его голос дрожал — в нём смешались неверие, надежда и боль.
Сердце грохотало в груди. Всё вокруг исчезло — остались только эти две фигуры. Губы пересохли, и имя сорвалось с них глухим, надломленным шёпотом:
— Маша?..
Кромор лежал на траве, прикрыв глаза. Лёгкий ветер приятно холодил лицо, а сама трава была сказочно мягкой — в ней хотелось утонуть, как в самой пышной перине. Закатное солнце ласково прогревало тело сквозь колдовскую мантию, и чёрная ткань, казалось, жадно впитывала последние тёплые лучи.
Воздух был полон разных звуков: вдалеке переливались птичьи трели, которым вторил протяжный вой неизвестных мобов. Справа доносились привычные щёлкающие звуки челюстью.
Среди этой спокойной красоты кто-то беспокойно расхаживал туда-сюда.
— Тридцать пять, — лениво протянул Кромор, не открывая глаз.
— Чего тридцать пять? — раздался недовольный женский голос.
— Ты прошла мимо меня уже тридцать пять раз, — ответил Кромор с той же ленцой, и, слегка улыбнувшись, добавил: — Тридцать шесть.
Кромор разлепил веки. Солнце тут же ударило по глазам слепящей вспышкой, но сквозь расплывающиеся белые пятна проступил знакомый силуэт. Рива, уперев руки в бока, казалась грозной валькирией. Её волосы в лучах закатного света казались живыми: пепельно-фиолетовые пряди при малейшем движении головы перетекали в серо-голубые. Сложенные в замысловатый узел, они были украшены парой тёмных перьев, которые подрагивали от сдерживаемого раздражения. Тревога и недовольство на лице девушки смешались в выразительную гримасу.