— Здесь оставлять нельзя, — откликнулся я. — Там дальше яма, куда помои сливают. Потащили туда!
— Эх, теперь их еще и таскать… — вздохнул Рубин, подхватывая за подмышки своего «крестника».
Я подобрал винтовки, закинул их на спину и вцепился в воротник одного из полицаев. К счастью, до выгребной ямы было недалеко. Свалив в нее два трупа, мы вернулись за третьим. Винтари, пистолеты, документы и разную мелочевку пришлось изъять. Пусть думают, что эстонцы стали жертвами обыкновенного грабежа. Всю добычу напарник забрал с собой. Ему больше не следовало появляться под видом чистильщика обуви перед комендатурой. О чем я его и уведомил, велев оставаться в нашем подземном штабе, вплоть до особого распоряжения.
Марты дома не оказалось. Думал, задержалась на службе. Что-то случилось? Как выяснить? До утра все равно не получится. Вот не думал, что стану волноваться за судьбу какой-то немки. Да, сейчас она уже не «какая-то немка». Не раз проявила себя, как верный соратник. Так что если ее арестовали из-за крушения эшелона с танками, придется вытаскивать. Даже из гестапо. Да хоть из самого пекла! Пока я мылся, из головы не выходила судьба фройляйн Зунд. Завтра пойду в «Тодт», там должны знать.
Когда я вернулся в спальню, в постели обнаружилась Глаша. Ну что ты с ней будешь делать! Не выпихивать же из койки такую томную, разомлевшую. В обычной жизни я, может быть, и выпихнул, но здесь жизнь другая. Глафира Васильевна стирала, сушила и гладила мои шмотки, особенно те, в которых я возвращался после дневных, а тем более — ночных акций. Видела ведь, что на них не только грязь, но и кровь. И молчала.
Не мог я ее оттолкнуть. Несправедливо было отказать ей в такой малости, как почувствовать себя живой, любимой и желанной. Особенно здесь и сейчас.
Когда она блаженно замерла, закусив угол подушки, чтобы сдержать стон, я рухнул на измятую постель с запоздалым раскаянием подумав, что Наташа сейчас, может быть, лежит в мокрых кустах на снайперской позиции, выжидая, покуда какой-нибудь фриц вылезет по нужде, чтобы уложить его единственным метким выстрелом, а Марту вполне могут в этот самый миг допрашивать в подвале. Я не лицемер и не ханжа, нормальный мужик, который реагирует на обнаженное женское тело соответственно, но как же плохо согласуются эти покаянные мысли с половым инстинктом, который родился раньше даже самой примитивной морали примерно на миллиард лет.
Незаметно для себя, я уснул. Утром меня разбудила Глаша, которая снова предстала в образе образцово-показательной горничной — аккуратной, предупредительной, безукоризненно вежливой. Куда только подевалась та ночная фурия, с распущенными волосами, скакавшая на… Хм, пора завязывать! Я решительно бросился в уборную, оттуда — в ванную и переодевшись, вышел к завтраку. Князь уже сидел за столом и с недовольным видом ковырялся в омлете. В последнее время у старика мало поводов для радости. Жалел ли я его? Да нет, ведь он враг, который приехал на мою кровоточащую Родину, чтобы участвовать в ее разграблении.