Четвёртый адресат — государь Николай Второй.
Это было самое тонкое из всего, что я делал в эти дни. Я с государем за все три года моего управления имел три аудиенции и около пятнадцати личных писем. По обыкновению я ему писал раз в три-четыре месяца, по поводу или без, короткими дружескими записками. Государь мне отвечал обыкновенно собственноручно, на специальной серой бумаге, тёплым тоном.
Сейчас, в обстановке войны, я ему писал в первый раз с двадцать седьмого января. И писал я длинно. Шесть страниц. О чём — это и было самое тонкое.
Я ему писал о Кондратенко.
Не о его строительной части. Не о форте номер два. А о человеке. Я описал государю Кондратенко так, как Гогенцоллерн описал бы Бисмарка в первый год знакомства. Не лестно, а точно. Я писал о его учёности, о его прямоте, о его привычке самому подавать чай гостям. О том, что у него в Артуре кабинет простой, без всяких украшений. О том, что Стессель его не понимает, но и не давит. О том, что Кондратенко единственная фигура в Артуре, на которой держится сухопутная оборона, и что от его жизни и здоровья сейчас зависит судьба крепости.
В конце письма я сказал одну фразу, ради которой всё и писалось:
«Государь мой батюшка. Я Вам пишу о Кондратенко не для того, чтобы Вы его наградили. Награждение преждевременно. Я Вам о нём пишу для того, чтобы Вы его запомнили. Когда у нас в Артуре сложится, а сложится, не сегодня и не завтра, будут многие приходить к Вам с разными версиями того, кто что сделал. Я бы хотел, чтобы среди этих версий у Вас на полке памяти лежала и моя. По моей версии Артур держится на Кондратенко. По моей версии всякое предложение наградить или возвысить Стесселя должно быть сверено с тем, что в крепости работает Кондратенко. Я об этом Вам говорю заранее, чтобы потом не пришлось говорить впопыхах».
Я письмо запечатал. Отдал Северцову. Северцов отвёз его лично на телеграф в специальном пакете, с курьером до Иркутска, далее по железной дороге до Петербурга, с пометкой «Лично государю императору».
Я это письмо писал два вечера. И когда я его, наконец, запечатал, я понял, что я сегодня сделал ещё одно из самых важных дел за всю эту жизнь. Я подложил государю под подушку образ Кондратенко. Я знал, что государь его прочтёт. Знал, что запомнит. Это была у меня впервые попытка влиять на государя не по делу, а по картине мира.
Это был большой шаг.
Десятого апреля я выехал из Харбина в Хабаровск.
Линевич меня провожал на вокзале, как обыкновенно. Митя погрузил наши вещи. Селенин с конвоем казаков занял свои места в задних вагонах.