Третий адресат Гольдман.
Гольдману я писал в Петербург, на условный адрес в его аптеке, обыкновенным частным письмом, без всякой шифровки. Письма были по виду от простого приамурского жителя, который у Гольдмана два года назад был лично и попросил выслать какие-то редкие пилюли, и теперь, в благодарность за оперативную доставку, переписывается. У нас с ним за три года была отработана целая система условных слов. «Прошу выслать жасминного чая» значило, что нужно через его людей передать в Иркутск. «Прошу свежей ромашки» — через его людей передать в Москву. «Не помешает ли цикорий моему сердцу» означало вопрос про Плеве и охранку. «Прошу не забыть про мяту» — что у Вас по социал-демократам.
Этой системой я и работал.
За эти десять дней я Гольдману отправил четыре письма. Первое — обыкновенный отчёт от частного лица, без ничего особенного. Второе — с просьбой «выслать жасминного чая в Иркутск через Москву, через надёжное лицо». Это означало, что нужно переправить через сибирских социал-демократов небольшую сумму, которую я для них откладывал из моего личного жалованья, на издательские нужды. Третье — «не помешает ли цикорий моему сердцу». Это был обыкновенный мой вопрос про Плеве. Четвёртое, самое важное, было «прошу не забыть про мяту, особенно про тот сорт, что в прошлый раз был из южного отделения». Это означало вопрос: что у вас по кругу Ленина, и в особенности по кругу того, кто год назад в Лондоне устроил раскол.
Я по моей советской памяти знал, что раскол второго съезда Российской социал-демократической рабочей партии произошёл в Лондоне в августе тысяча девятьсот третьего года, и что он закрепил расхождение между большевиками и меньшевиками. Я в Хабаровске эту дату пометил себе в тетради ещё в позапрошлом году. Но я в то время не имел возможности повлиять, потому что у меня в Петербурге выходы не были ещё разработаны.
Теперь, после моей зимней поездки и после того, как Гольдман у меня в круге работает по-обыкновенному, я мог. Я хотел узнать, где сейчас Ленин, какие у него обстоятельства, кто у него рядом, и как у него с большинством после съезда. По моей памяти, к лету тысяча девятьсот четвёртого года в большевиках у Ленина кризис, многие отошли, остался узкий круг. Я хотел в этот узкий круг войти. Не лично (я в моём генеральском мундире лично туда не вошёл бы), а через Гольдмана.
Это был первый мой шаг к будущему. К той партии, которая через семь-восемь лет должна быть массовой и парламентской. Сейчас, в этот апрель тысяча девятьсот четвёртого, она ещё узкая, эмигрантская, разрозненная. И сейчас был момент, когда в неё можно было ещё подсадить стратегическую мысль, которая её через семь-восемь лет будет направлять.