Макаров посмотрел на меня. Долго.
Потом сказал тихо:
— Николай Иванович. Я в свои пятьдесят пять лет в первый раз слышу от старшего такие слова. Я Вам отвечу так же. Я Вас тоже приняю в свой круг.
Мы встали оба. Подошли друг к другу. Обнялись. Я был выше его на полголовы. У него от тужурки пахло табаком и морской солью. Я обнял его коротко, по-обыкновенному, как обнимаются старые мужики, не привыкшие к нежностям. Он меня тоже коротко.
Мы расстались на ступенях кресла. Сели обратно.
— Степан Осипович. Чая ещё?
— Пожалуй.
Дукельский вошёл, подлил, ушёл. Мы сидели у камина.
— Расскажите мне про Хабаровск, Николай Иванович. У меня к Хабаровску свой интерес. Я там никогда не был.
— Расскажу.
Я рассказывал ему — час. Про мой жёлтый дом на яру над Амуром. Про Соломина и Будберга. Про Селиванова, который мне начальник штаба и без которого я бы ничего не сделал. Про Кречетова, который мне врач, и который мне на дорогу прописал порошки. Про Чичагова во Владивостоке, который потопил «Идзумо». Про Линевича в Харбине, который в эту минуту наращивает корпус под Ляояном. Про учительницу в Покровке, которая первая в крае открыла школу для казачек-девочек. Про нанайцев и про моего знакомого старика Хохо, который сказал «если будет нужда, мы все придём».
Макаров слушал не перебивая. У него на лице постепенно появлялось выражение, какое я в моей советской памяти не раз видел на лицах моих преподавателей в академии, когда им рассказывали что-то, чего они в своих собственных книгах не предполагали. Это было — открытое лицо. Слушающее.
Когда я закончил, он долго молчал. Потом сказал:
— Николай Иванович. Я Вам одно скажу. Я когда-то думал, что флот — это особенный мир, отдельный от России, в котором мы, моряки, живём своей собственной службой. Я сейчас Вас слушал, и я понял, что флот без той России, которую Вы описываете, не существует. И что Вы, не моряк, понимаете флот лучше, чем большая часть нашего ведомства.
— Не лучше. Иначе.
— Пусть будет «иначе». Но это «иначе» нам сейчас нужно больше, чем то наше.
Мы посидели ещё. К одиннадцати часам я встал. Макаров встал тоже.
— Степан Осипович. Я в Артуре пробуду ещё три дня. Если Вам нужно будет что-то у меня прояснить, или если у Вас будет что мне передать в Хабаровск, дайте знать. Я в Доме проезжающих.
— Хорошо.
Мы пожали руки. Не обнимались больше. Это было — сказано.
В дверях я обернулся.
— Степан Осипович. И — два слова на прощание.
— Слушаю.
— Не геройствуйте. Не один Вы геройствуете, Россия много где. У нас сейчас нехватка не героев, а живых. Будьте живой.