Я подумал.
И сказал:
— Государь. Я останусь. На сколько Вам нужно.
Государь посмотрел на меня. У него глаза в этот момент заблестели.
— Спасибо, Николай Иванович.
— Не за что, Государь.
Мы пожали руки. У него рука была сухая, тонкая. У меня обыкновенная стариковская.
В четыре часа я вышел из дворца. Граббе ждал у подъезда. Мы сели в экипаж и поехали обратно к вокзалу.
В вагоне я долго сидел у окна. Смотрел, как за окном идёт обыкновенная Царскосельская осень с длинными косыми лучами вечернего солнца через парки.
Я подумал, что у меня сегодня вечером в Хабаровске остаётся всё то, что я там пять лет строил, и оно теперь будет работать без меня. Селиванов станет на моё место не формально (я генерал-губернатора не оставлю, я останусь им в форме отпуска), а фактически. Северцов поедет со мной в Петербурге. Кречетов после трёх недель у Витте поедет обратно в Хабаровск, к лазарету. Артемий поедет за ним.
Я подумал, что у меня сегодня по существу началась моя третья жизнь в этой жизни. Первая была советская. Вторая хабаровская, приамурская, дальневосточная. Третья теперь будет петербургская.
Я в этой третьей жизни буду делать ту работу, которую я в моих планах называл «двенадцатый год». Эта работа, я понимал теперь, начиналась не в двенадцатом году. Она начиналась сегодня, двадцать третьего сентября пятого года, в малом кабинете Александровского дворца, в моём «да» на просьбу государя.
С этой мыслью я заснул, прислонившись головой к стенке вагона, и проспал всю обратную дорогу до Петербурга.
Артемий меня разбудил на Витебском вокзале.
Первый месяц в Петербурге я провёл в обыкновенном устройстве.
Витте я у себя в доме стеснял меньше, чем мне поначалу казалось. У него дом был большой, его собственная семья жила обыкновенно в правом крыле, и со мной они пересекались только за общими ужинами, на которые я через две недели начал приходить регулярно. Жена Витте, Матильда Ивановна, оказалась обыкновенной петербургской хозяйкой большого дома, без всяких изысков, со спокойной добротой к гостям. Старший сын, тот, который болел, к концу октября начал поправляться: Кречетов у него обнаружил обыкновенный туберкулёз лимфатических узлов, лёгкую форму, и прописал ему режим, который я по моей советской памяти знал как обычный для таких случаев. К концу октября мальчик уже выходил гулять в парк на Каменноостровском, и Витте мне после первой такой прогулки пришёл сказать «спасибо» в моих комнатах со слезами, какие у обыкновенно сдержанного человека вырываются раз в десять лет.
Я ему пожал руку и сказал, что это не я. Это Кречетов.