Государь долго молчал.
— Николай Иванович. Я Вас понял. У меня в этом вопросе есть много сомнений. Я Вас понял.
— Государь. Я Вам последнее. Если Вы их в Думу пустите, у меня к Вам через год-два будет ещё один разговор. Не сегодняшний. Я об этом разговоре сейчас не готов.
— Какой это разговор?
— Государь. Это разговор о том, что у Вас, кроме Думы, в стране есть ещё одна сила, которая постепенно делается заметной. Она пока маленькая, и я бы её сейчас Вам в качестве вопроса не ставил. Но через год-два она будет крупнее, и тогда я Вам её предложу как тему для совета.
— Это та сила, о которой я думаю?
Я посмотрел на государя.
— Государь. Я не знаю, о какой Вы думаете. Я думаю о людях, которых Вам в Вашей семье обыкновенно ставят в пример как опору. У меня к ним лежит особый взгляд. У меня в моих наблюдениях по краю и по железной дороге собралось то, чего у Вас в обыкновенной семейной переписке нет. Я Вам этого сейчас не предъявляю, потому что у меня самого ещё не всё в порядке. Через год-два будет в порядке.
Государь долго смотрел на меня. У него на лице ничего не двигалось, но в глазах появилось что-то долгое и тяжёлое.
— Николай Иванович. Я понимаю, о ком Вы говорите.
— Понимаете, Государь.
— Я Вам отвечу так. Я в моей семье обыкновенно молчу о том, что в ней не в порядке. Я в моей семье у меня люди, которых я люблю по-родственному, и среди них есть люди, которых я люблю меньше, и среди них есть люди, которых я люблю с грустью. Я Вашему разговору через год-два открыт. Я Вас послушаю. Я заранее ничего не обещаю.
— Я ничего не прошу, Государь.
— Я знаю.
Мы помолчали ещё.
Государь налил мне чая. Подал чашку.
— Николай Иванович. У меня к Вам ещё одна просьба. Не служебная.
— Слушаю.
— Я бы хотел, чтобы Вы пожили в Петербурге подольше. Не на неделю и не на месяц. На полгода, на год. У меня впереди тяжёлые месяцы: Дума, выборы, обсуждения, кадровые решения. У меня без Вас рядом будет холодно. Я Вас прошу. Откажетесь, я пойму. Но я Вас прошу.
Я посмотрел на государя.
Я в эту минуту понял, что у меня сегодня решается одно из самых больших дел в моей второй жизни. Если я скажу «да», я в Петербурге останусь надолго, и моя приамурская жизнь, которую я пять лет строил, останется без меня. Селиванов её будет держать, и держать он её будет хорошо, но это будет уже другая жизнь, в которой я буду гостем, не хозяином.
Если я скажу «нет», у государя в его тяжёлые месяцы рядом не будет того старшего, у которого он привык спрашивать. И моя двенадцатого года работа с ним, которая у меня в плане, у меня сама собой развалится, потому что без сегодняшнего «да» у меня не будет того доверия, какое требуется для двенадцатого года.