К середине июня мне пришло ответное письмо от государя на моё харбинское письмо о Кондратенко.
Оно лежало в обыкновенном конверте серой бумаги, с собственноручной надписью «Николаю Ивановичу Гродекову, в собственные руки». Артемий принёс его утром, с почтой.
Я открыл, прочёл.
«Дорогой Николай Иванович. Я получил Ваше письмо о Кондратенко. Я его прочёл два раза. Я понял Вас. Я Кондратенко запомнил. Я Вас за Ваше письмо благодарю. Государь мой посоветовал мне, чтобы я Вам отвечал лично, поскольку Ваше письмо было обращено лично. Я отвечаю. Я хочу Вам сказать одно. У меня в моём положении бывают дни, в которые я не знаю, кому верить. В такие дни я открываю шкаф, где у меня лежат Ваши письма за три года, и я их перечитываю. Они мне в эти дни помогают. Я Вам за них тоже благодарен. Берегите себя в Хабаровске, и кланяйтесь от меня Кондратенко, когда будете ему писать. Я Вас обнимаю. Николай».
Я прочёл три раза.
У меня в груди заскребло.
Это был мой государь. Тот самый, нерешительный, набожный, с грустными глазами, обыкновенно неспособный к большому делу в большом масштабе. И одновременно человек, у которого в шкафу лежали мои письма за три года, и который их перечитывал в трудные дни.
Я подумал, что у меня впервые за три года в этой жизни появилось чувство, какого у меня раньше не было.
Я к этому человеку привязался.
Я к нему относился не как к фигуре, на которой я отрабатываю свою комбинацию. А как к человеку, к которому у меня выработалось обыкновенное человеческое отношение. С его собственными слабостями. С его собственной нерешительностью. С его собственным, обыкновенно невидимым, желанием быть хорошим.
Это меня не отвлекало от плана. План оставался. Через восемь лет манифест об отречении от власти. Через восемь лет он перестанет править. Через восемь лет он останется на престоле, но снимет с себя это бремя самодержавия.
Но теперь у меня к этому плану прибавилось что-то ещё. Я к нему относился не как к политической операции. Я к нему относился как к освобождению. Я этого человека освобожу. От того, что ему не по силам. От того, что его медленно съедает.
Это было другое отношение. И с ним план становился не комбинацией, а спасением.
Я отложил письмо. Подошёл к окну.
За окном был июньский Хабаровск. Тёплый. С зелёными яблонями в саду у соседнего дома. С криками воробьёв на крыше. С пароходным гудком от пристани. С обыкновенной жизнью, которая шла своим чередом, не зная, что у меня в кабинете сейчас лежит письмо государя императора, и не зная, что я в этом письме прочёл.
Я подумал, что у меня впереди Ляоян.