— КО МНЕ, СУЧКА! — орёт он, и его голос — смесь хохота и рыка — эхом разносится по ангару. — НА КОЛЕНИ! УХАХАХА!
Настя взвизгивает, но в её визге я слышу не только страх — там есть что-то ещё. Восторг? Безумие? Подруга слетела с катушек. Она срывается с места, спотыкаясь, и бежит влево, в проход между ржавыми цистернами, а Джейсон, всё так же хохоча и завывая, бросается за ней. Его шаги тяжелы, как удары кувалды, бензопила ревёт, и я на секунду замираю, парализованная ужасом.
— Настя! — кричу я, но подружка уже исчезла в темноте, и только удаляющийся топот и хохот маньяка говорят о том, что она жива и бежит.
Я остаюсь одна. Совсем одна. Рядом ни души, и теперь мне реально страшно…
В тишине, которая наступает после исчезновения звуков погони, мой собственный пульс кажется оглушительным. Я медленно поворачиваю голову, освещая фонариком пространство перед собой. Слева — штабель из деревянных поддонов. Справа — ржавый остов какого-то станка. Прямо — узкий проход, заваленный металлоломом.
Я делаю шаг. Ещё один. Луч фонаря дрыгается.
И тут я слышу дыхание.
Не своё. Чужое. Медленное, ровное, совсем близко. Оно раздаётся откуда-то из-за остова станка. Я замираю, и луч фонаря выхватывает из темноты край длинного чёрного балахона. Ткань колышется — едва заметно, в такт дыханию.
Второй актер стоит там. И ждёт.
Если думать рационально, то в этих наряженных циркачах нет ничего жуткого. Они такие же люди, как и мы. Просто выполняют свою работу и получают зарплату. Однако, я все же делаю робкий шаг назад. Потом ещё один. И вот тут то… срываюсь на бег, как ошпаренная курица.
Я несусь по коридору, петляя между кучами мусора и ржавых бочек, слыша за спиной лёгкие, почти бесшумные шаги. Он даже не бежит. Он идёт прогулочным шагом, плавно переставляя свои длинные ноги в черных берцах. Как хищник, который знает, что жертве некуда деваться. Его молчание ухудшает моё психическое равновесие. Оно давит на уши, на мозг, на сердце. Джейсон хотя бы объявлял о нападении, а Крик — нет.
Я сворачиваю за угол и упираюсь в тупик, прислонив ладонь к груди, пытаясь затормозить бешеных стук сердца.
Стена. Глухая, бетонная, вся в каких-то трубах и потеках ржавчины. Я разворачиваюсь, прижимаясь спиной к холодной поверхности, и вижу, как он выходит из темноты.
Маска Крика отчетливо виднеется в темноте. Белая, вытянутая, с чёрным провалом рта, застывшая в беззвучном вопле. И глаза. В прорезях маски — живые, тёмные, внимательные глаза. Они смотрят прямо на меня, и в них нет ни смеха, ни злобы. Только интерес. Хищный, оценивающий, раздевающий.