Мы выходим в просторный ангар. Это не комната. Это целая промзона, стилизованная под заброшенный завод. Ржавые станки, груды металлолома, свисающие с потолка цепи, тусклые лампы, которые мигают, создавая рваный, дёрганый свет. Пол под ногами — бетонная крошка и лужи, в которых отражаются оранжевые всполохи аварийных огней. Где-то в глубине слышен низкий гул — то ли вентиляция, то ли чьё-то дыхание, усиленное динамиками.
Администратор вручает нам налобные фонарики.
— Итак, дамы, внимательно прослушайте инструктаж. У вас есть ровно шестьдесят минут, чтобы добраться до выхода из ангара. По локации перемещаются два профессиональных актёра. Ваша задача — не попасться им в руки. Если вас поймают — вы проиграли, но игра продолжится. Они могут вас связать, запереть, напугать. Физического насилия, — тут парень делает долгую паузу, замечая моё подергивание от холода или страха, и утешительно лыбится, — не будет. Но играют ребята очень убедительно. Правила простые: не снимать с актёров маски, не бить их в пах, не пытаться выйти за пределы игровой зоны. Истерику и просьбу остановить игру можно выразить кодовым словом «Стоп-кран». За час можно остановить «пытку» лишь раз. Поняли?
— Поняли! — выкрикивает Настя и хватает меня за руку, предвкушая. — Лесь, ну ты чего бледная? Будет та-а-а-ак клёво!
— Угу, — выдавливаю я, и мой голос тонет в грохоте закрывающейся за нами железной двери.
Щелчок замка. И тишина.
Мы стоим в лабиринте из ржавого железа. Фонарики выхватывают из темноты куски стен, ободранные плакаты с надписями «Не входить», «Опасно», и манекены, одетые в лохмотья. Где-то капает вода. Мой пульс уже частит, как у кролика перед удавом.
— Пошли, пошли, — шепчет Настя и тянет меня вперёд. — Давай, не очкуй!
— Ну ты и дрянь, Насть! Мы не могли просто пиццы поесть и включить «Отчаянных домохозяек», как делали это раньше?
— Тс! Заткнись и иди за мной!
Первые десять минут ничего не происходит. Мы бредём по узким коридорам, заглядываем за углы, вздрагиваем от каждого скрипа. Я начинаю потихоньку выдыхать. Может, всё не так страшно. Может, актёры заняты другими жертвами — сегодня суббота, посетителей должно быть много.
А потом я слышу звук.
Низкий, вибрирующий, механический рёв. Он прорезает тишину, как нож консервную банку, и заполняет собой всё пространство.
Бензопила.
— О господи, — выдыхаю я, и в тот же миг из-за угла, метрах в двадцати от нас, выходит он. — Матерь Божья…
Огромный. Под два метра ростом. В грязном, рваном балахоне, с плечами, которые, кажется, не помещаются в проход. На голове — маска Джейсона Вурхиза: белая, потрескавшаяся резина, дыры вместо глаз, и в этих дырах — живой, горячий взгляд. В руках актер держит бензопилу, и она рычит, выплёвывая сизый дымок.