— Да хватит тебе. Вылитый Юрий Соломин. Даже родинка была. Вот тут. — Вторая тетка указательным пальцем ткнула себе в уголок губ.— О! Да вот, как у тебя. Заявила она и ткнула теперь в мою сторону.
Я улыбнулся, стараясь не выдать своих эмоций. Родинка, значит…Имеется такая у Жорика. Да. Не сказать, чтоб сильно заметная, но есть. У меня. А у Сеньки и маман нет такой. Над верхней губой эта родинка. Аккуратная.
— Да бог с ним. Ты слушай, что дальше. — Степановна разошлась не на шутку. Ей очевидно нравилось вспоминать старую историю, случившуюся у них в общежитии. — Звали, значил, этого художника Евгений. И порода такая…Ну, чисто голубая кровь. Ему жена утром спозаранку, перед работой, то кашки варила, то блюда готовила, ненашенские. Понял? Буржуйские блюда. Говорила, нельзя Женечке тяжёлую пищу. Вот встанет с петухами и давай ненаглядному с завтраком суетиться. Потом — детей в школу. Двое у них было. Мальчик и девочка. Потом — сама на работу. На заводе табельщицей трудилась она. А Женечка ее проспит до обеда, проснётся, пожрет свои деликатесы, возьмет мольберт, или, как оно там называется, и рисовать пейзажи, значит, отправляется. У нас в то время водохранилища не имелось. Это его в 1971 только заполнили. А раньше там был огромный луг, деревья и река. Вот туда этот Айвазовский и ходил.
— Айвазовский море рисовал. — Перебила Степановну Машка.
— Да бог с ним. С Айвозовским. Сейчас о Евгении речь. Говорил всегда тихо, красиво. Интеллигентная, воспитанная сволочь, в общем. Жена, Тамарка, конечно, на его фоне совсем простушка была. Но любила его, страсть как. Да вот только, видишь, что вышло. Не только она любила. Светка наша прям помешалась на этом художнике. А он еще, ей про свою мазню рассказывал. Имена какие-то странные называл. Потом вообще предложил портрет нарисовать. Мол, муза она для него. Вот они и закружились. Месяца три. Тамарка только за порог, Светка бежит к этому кобелю. Уж не знаю, как это Томка столько времени ничего не замечала.
— Да замечала она. Хватит тебе! — Вторая тетка снова толкнула Степановну в бок локтем. — Ты чего? Там не то, чтоб все общежитие, весь район в курсе был. Думаю, просто глаза закрывала, лишь бы своего Женечку не потерять.
— Ну, да. Ну, да…— Согласилась Степановна. — Может, и так. Сильно она его любила…Дура…Ну, и вот. Три месяца Светка с этим художником итальянские страсти чуть ли не у всех на виду разыгрывали. Пообещал он ей, что семью бросит. Понимаешь, в чем дело. Светка уши и развесила. Она ж не знала, что самое последнее дело верить мужицким словам, когда он…ну понял…пока он, вот оно че, делает. В общем их любовь, как вспыхнула, так и погасла. Резко. У художника у этого погасла. Светка то чуть ли не вешаться собиралась. И бегала за ним, и ловила. И даже с женой поговорить решила. А Тамарка ей ответила, мол, брешешь ты девка. Не мог Женечка так поступить. Он семью любит и всякие гулящие дуры ему не нужны. Понял? Вот это был, конечно, номер. А мы понять не могли, что такое. Наигрался или в чем загвоздка. Только потом узнали. Витька, Светкин брат. Он этого художника вечером встретил, да за шиворот хорошенько тряхнул. Сказал, мол, ты, скотина интеллигентная, либо из одной семьи уходи, и со Светкой топай по жизни, рука об руку дальше. Либо, забудь вообще про нее.