Самое интересное, Наташка не только не сопротивлялась, но и наоборот, всячески меня в этом процессе изучении ее тела поддерживала. В какой-то момент, она застонала и я почувствовал, как в темноте ее губы ищут мои.
Дальше отключились даже те последние клетки мозга, которые еще оставались. Наташкино платье было стянуто и отброшено в угол. Мои штаны и футболка улетели туда же.
Не знаю, лучший ли это секс в моей жизни. Чисто технически, наверное, нет. Бывало всякое. Супер прокаченные профессионалки в том числе. Но эмоционально… я впервые узнал, что такое доставлять удовольствие женщине, которая мне реально небезразлична. Это оказалось неимоверно, фантастически приятно. Каждый раз, когда Наташка тихо стонала и выгибалась мне навстречу, я ощущал, как от макушки до самых пяток, через все подходящие для этого места, прокатывается горячая волна удовольствия и какого-то непонятного счастья.
Правда, одновременно, еще понял, откуда появилась поговорка «и хочется, и колется». Ее явно придумали во время секса на сеновале. Но даже эти неудобства не влияли на то, что происходило между нами.
Когда все закончилось, обнял Наташку, прижимая к себе. Никак не мог выпустить ее из рук. Я завалился на спину, а она, положив голову на мою грудь, устроилась рядом. Самое интересное, говорить не хотелось вообще ничего. Но тишина между нами не была гнетущей. Наоборот. Она напоминала что-то теплое, родное, обволакивающее.
Неожиданно дверь амбара скрипнула. Мы с Наташкой оба напряглись.
— Нет, ну что за люди…Раззявили на всю Ивановскую… По миру с такими бабами пойдёшь.
Голос принадлежал председателю.
Мы с Наташкой замерли. Оба. Не знаю, о чем думала она, а я, как в кино, увидел перед глазами кадры из своей прошлой жизни. Прям с раннего детства. И заканчивалась эта художественная нарезка сценой, в которой Николаич огромными ножницами отхватывает мне яички, а потом держит их в руке, трясет ими и хохочет громким, злодейским смехом.
Потому что именно это и произойдёт, если он нас сейчас спалит. А уж тем более, если спалит, чем мы тут занимаемся.
Обещал же, лишить меня самого дорогого.
— Что за бабы … — Продолжал бормотать председатель. — Надо, все в дом, а они… оставили открытую дверь. Это как вообще…
В этот момент, будто назло, у меня начал чесаться нос. Безумно. Сил нет терпеть, как.
Долбанное сено, которое было везде, логично, это же сеновал, решило, а почему бы и нет. Почему бы именно сейчас не начать лезть Жорику в рожу, щекотать и заставлять его чихнуть.
Я пихнул Наташку локтем в бок, а потом принялся показывать на свое лицо обеими руками. Мол, не могу больше. Сил нет. Она сначала не понимала, что пытаюсь ей изобразить, а потом до нее дошло. Девчонки округлила глаза. Она тоже прекрасно осознавала если чихну, это будет мгновенная смерть. Моя. Ее, возможно, отец пожалеет.