В этот момент дядя Миша неистово перекрестился и так же поплевал через плечо. Потом продолжил.
— И вот представь. Дернул же нас черт вписаться в расселение десяти комнатной хаты на Спиридоновке. Раньше это была улица Алексея Толстого. Представь, центральный округ. Пресненский район. Рядом не дома, а исторические музеи. Бывший дом ЦК КПСС. Там сам Жуков жил. А доходных домов, которые до революции функционировали, вообще не счесть. Короче, место — просто бомба. Огнище. Была одна маленькая засада. Помимо сплоченного коллектива жильцов, количество которых сначала было неизвестно, там присутствовали еще и «ничьи» метры. А это прям мандец, какая, засада. Потому что надо было подключать начальницу местного ЖЭК. Уровень зажратости которой зашкаливал. Я ее помнил еще застенчивым головастиком, когда она радовалась любой зеленой бумажке и готова была ради нее на любые формы продажи Родины, но к времени описываемых событий, Валентина Ивановна мутировала в полноценную 120 килограммовую жабу, которая меньше чем за пять тысяч грина и не квакнет. Удивительная сука, в общем…
Брала она только у своих, провереннвх. Брала много, но, увы и ах, по старой советской привычке, считала, что сама дающему ничем не обязана. Может сделаю, может — нет. Как правая нога захочет. Повторюсь, но удивительная сука, короче. Пару раз ее реально собирались закопать, но я воспротивился. Любая уголовщина вредит делу. Это сейчас они вообще понятий не имеют. Потому что не боятся. В 90-е, любой уголовный момент — это бомба с заведенным часовым механизмом. Под твоей задницей. Потому что придут разбираться к собственнику. А тот, кто мог себе позволить в 90-е купить хату за сто тысяч долларов, вполне был в состоянии открутить риэлтору глупую башку забесплатно. Под девизом: «Ты меня за мои бабки в блудняк втравил, сука?» Потому визит родни из деревни с криком :»Вы куда бабушку нашу дели, ироды?» чреват безымянными могилками барыг с паяльником вместо креста на холмике…
Дядя Миша снова многозначительно замолчал, глядя на пустую бутылку. Либо воспоминания были ему очень дороги, либо он соображал, выпить ли еще. Я с удовольствием слушал его рассказ и угорал. Все это казалось очень далеким, но интересным. Тем более, батя вообще никогда ни о чем не говорил из своего прошлого. Тогда я думал, исключительно по причине постоянного отсутствия рядом. Когда там говорить, если мы встречались через раз. А когда нам удавалось выбраться вот так, в баньку с его друзьями, то я просто старался не мешать отцу разгружаться от государственных забот. Но теперь понимаю, что рассказать он просто ничего не мог. Пока, правда, не знаю, по какой причине, и что они тут с матерью накосорезили, но непременно выясню