— Кто они? — еще раз спрашиваю я с нажимом.
— Обычные бездари, но это не имеет значения! — раздраженно повторяет Берестов. — В каторжников или душегубов стрелять легче, чем в простых парней с улицы⁈
— Не знаю — не пробовал! — медленно отвечаю я, стараясь сохранить хладнокровие и не сорваться на крик, или того хуже — в истерику.
— Прошу вас, Александр Игоревич, примите решение! — произносит Владислав Степанович и уходит с линии огня.
Я тяну время. Вновь смотрю в глаза будущих жертв. Перевожу взгляд с одного лица на другое, и парни пригибаются и вздрагивают будто от ударов невидимой плетью. Берестов стоит справа за стойкой и, скрестив руки на груди, наблюдает за мной из-под полузакрытых век.
Опускаю взгляд и только в этот момент ощущаю вес пистолета. Вороненая сталь оттягивает руку, но бремя выбора тяжелее во сто крат. Переключаю предохранитель и медленно поднимаю ствол. Больше всего хочется разрядить обойму в Берестова. Сначала завалить его, затем — охранников, потом бежать…
Умом я понимаю, что это, мягко говоря, не лучшее решение. Меня поймают и уничтожат. А перед этим будут пытать. Служба Безопасности Рода отомстит за смерть товарищей, а чуть позднее — Великий Князь: за разрушенные надежды и впустую потраченное на меня время.
Стреляю, не надевая наушники. В роли мишеней представляю улыбающиеся лица Шувалова и Шефа. Грохот трех выстрелов бьет по барабанным перепонкам и погружает реальность в ватную тишину. Пули выбивают бетонную крошку у ног пленников, под двоими из них растекаются лужи, а третий, мелко дрожа, беззвучно плачет навзрыд.
Оставшиеся в магазине пули я разряжаю в потолок, не отрывая взгляд от бесстрастного лица Берестова. Стряхиваю с волос крошки бетона, кладу пистолет на стойку и молча иду к выходу. Он останавливает меня, положив руку на плечо. Резко оборачиваюсь и, сдерживая бешенство, смотрю в холодные серые глаза.
— Эти трое — претенденты на работу в Службе Безопасности, — неожиданно мягко произносит он. — Они не прошли испытание…
— А я⁈
— Прошел! — удовлетворенно сообщает Берестов и протягивает руку. — Ты оказался человеком! Любой другой молодой аристо прикончил бы их без зазрения совести!
Вместо «любой чистокровный» он сказал «любой другой». Удержался и не указал на мою второсортность. Слегка помедлив, пожимаю сильную жилистую ладонь и киваю. В мыслях творится полный сумбур. Я одновременно хочу покинуть этот долбаный цирк и остаться в нем навсегда.
— Тебя ожидает тест в боевом модуле, — сообщает мне Берестов, и я слышу в его голосе нотки зарождающейся симпатии.