Вагон был первоклассным, и весь он находился сейчас во владении семейства Ермаковых-Ливен. Здесь ехали сами главы семейства, прислуга и помощники. На своё путешествие мы не скупились, ведь нужно было перевезти вместе с собой больше десятка человек, а денег на счетах хватало с излишком.
Вагон, в котором вместе с Анной мы ехали в Таврию, в моё время назвали бы «цыганским». Позолоченные лампы, прикреплённые к стенам из полированного красного дерева, мягкий пружинистый персидский ковёр с замысловатым орнаментом, окна, затянутые тяжёлыми бархатными шторами с кистями. Спать нам предполагалось на диванах, обитых шёлковой парчой. Между ними стоял столик из северной карельской берёзы, на котором стояли классические гранёные стаканы в серебряных подстаканниках, которые соседствовали с фарфоровым сервизом личного Императорского керамического завода. Рядом с ними лежал свежий номер столичных газет. Двери в купе были украшены инкрустацией из перламутра, изображающей сцены охоты, а на стене висела миниатюрная копия картины Айвазовского в золочёной раме. Даже металлические детали — ручки, поручни, крючки для одежды — были отлиты с изящными завитками и покрыты позолотой.
Анна дремала напротив меня. Её лицо, освещённое солнечными бликами, казалось почти прозрачным от усталости. На коленях у неё лежала раскрытая книга одного из французских философов эпохи Просвещения. Пальцы девушки до сих пор сжимали страницу, ведь под стук рельс она заснула посреди чтения. Граф же был в другом купе, где ехал в одиночку, лишь иногда посещаемый своим доктором.
Мой телохранитель вышел в коридор покурить. Через приоткрытую дверь доносился его неспешный и негромкий разговор с проводником. Они говорили обо всём: о погоде, о ценах на пшеницу, о том, как ударными темпами развивались железные дороги в государстве за последние годы. На время паровоз остановился, и к хвосту состава прицепили ещё один вагон.
К вечеру мы с Семёном прошли через несколько вагонов, решившись поужинать в вагоне-ресторане. Граф, Анна и Владимир решили поужинать в общей компании в вагоне старшего Ливена. Мой камердинер и жена нашли общий язык быстро, часто обсуждая западные книги, десятки которых были прочитаны обоими, тогда как мне разговаривать было куда приятнее с простоватым Семёном.
Вагон с лёгкой руки казака мы прозвали «Царством хрусталя и серебра». Воздух был пропитан ароматами дорогих вин, свежего хлеба и мяса. Стены здесь были отделаны панелями из карельской берёзы, а потолок украшен лепниной с позолотой. На каждом столе — белоснежные скатерти с монограммами Императорских Железных Дорог, хрустальные графины с водой и миниатюрные вазочки с живыми альпийскими фиалками.