Я посмотрел на человека, который был назначен на управление этим местом, и понял, что ничего хорошего от этого толстого мужчины ждать не приходилось. Он был представителем той когорты управляющих, которые с кризисами справляться не умели от слова «совсем», а значит, разруливать сложившуюся ситуацию придётся мне.
Плотная толпа рабочих расступилась медленно, нехотя, напоминая тягучую битумную массу. Из её тёмных, пропахших потом, пылью и гарью внутренностей медленно вышел человек. Он был невысок, даже несколько приземист, но держался с поразительной уверенностью, будто ступал не по деревянным половицам небольшой площадки перед конторкой, а по каменным плитам дворцовой площади. Шаги этого мужчины были твёрдыми, плечи расправлены, и даже в удушливой шахтёрской тесноте он двигался легко — толпа сама уступала ему дорогу, повинуясь стадному инстинкту.
Рубаха на нём, когда-то девственно-белая, теперь превратилась в грязное нечто. Ткань, грубая и потрёпанная жизнью, пропиталась солью пота, въевшейся в каждую нитку, смешалась с тяжёлой подземной пылью.
Лицо главаря шахтёрского восстания точно не рисовали бы на портретах просветлённые художники. Оно было жёстким, будто вырубленным топором из сухого дерева. Плоское, скуластое, с проступающими из-под тонкой кожи жилами. Оно легко могло принадлежать случайному бедняку, которых было достаточно у крупных городов, но вот два ярких уголька глаз явно намекали, что он не столь прост и готов сопротивляться всем испытаниям жизни.
Рабочие молча двинулись за спиной своего главаря теснее, образовав вокруг него полукруг. Сам главный шахтёр сделал шаг вперёд, ощупывая внимательным взглядом собравшихся, взвешивая их готовность к радикальным решениям. Затем он прокашлялся сухо и резко, вычищая уставшие лёгкие от копоти и пыли, которыми был наполнен воздух в подземельях.
— Мы — те, кто добывают богатство этой страны. Мы — кирки, добывающие руды, мы — молоты, кующие раскалённую сталь, мы — плуги, вспахивающие земли и сеющие зёрна. Мы — тени под землёй, которых не замечают при свете. Наши дети рождаются тёмными от угольной пыли, наши жёны болеют от страшных болезней, наши кости ломаются от невыполнимых норм, спускаемых сверху вашими, перешедшими всё, кровавыми чиновниками. И за что мы гнём свои спины⁈ За что мы умираем под завалами⁈ За что мы задыхаемся заживо от пыли⁈ За миску пустых щей, побои надсмотрщиков⁈ Сколько ещё можно терпеть это свинство⁈ — Мужчина указал вытянутым пальцем в окно небольшой конторки, — Ты слышишь меня, Лебедев! Не будь трусом и выйди пред нами! Покажи себя, свинья столичная!