— Потому что мы не нарушаем закон, — сказала Ольга. — Мы лишь… обсуждаем.
Семён посмотрел на меня, продолжая держать палец на спусковом крючке, — Княже, что делать будем?
Я прикрыл глаза на секунду. Если я донесу об этом кружке, то Ольгу ждёт ссылка, меня долгое разбирательство и явно немилость государя. Если промолчу — рискую собой. С другой стороны, эти сборища пока не сделали ничего плохого, а значит и преступления как такового за ними не наблюдается, но покамест они только «обсуждают», да и Ольга не простая девица из дворянского семейства, а моя законная жена, причём брак этот подтверждён всем, начиная от священников, заканчивая светскими чиновниками. Простым людям эта итерация «народников» хотела помочь, а значит и противодействовать им не стоит. Возможно, стоит узнать их идеи получше и уже тогда выносить решение.
— Убирайте оружие. — резко сказал я, но мужчины колебались, — Сейчас же!
Мужчины подчинились и опустили оружие.
— Отныне вы перестанете собираться здесь. Если я смог отыскать вас, то и опричники нисколько не глупее меня. Если хотите и дальше проводить собрание, то сначала покажите мне манифест, а потом решим, что с вами делать. — я посмотрел в сторону окна, где дворник продолжал неспеша сметать пыль в сторону, — В любом случае, это место уже скомпрометировано и больше вам собираться здесь нельзя.
Карета медленно двигалась по московским улицам, покачиваясь на неровностях мостовой, выщербленной тысячами колёс и копыт. За окном мелькали жёлтые огни газовых фонарей, отражаясь в лужах после недавнего дождя, превращая мокрый булыжник в зеркальную мозаику. Тяжёлые капли продолжали падать с крыш, барабаня по кожаной крыше экипажа, создавая монотонный аккомпанемент нашему напряжённому молчанию.
Ольга сидела напротив меня, её стройная фигура, облачённая в тёмно-синее дорожное платье, почти сливалась с тенями в углу кареты. Её лицо было скрыто тенью от широкополой шляпы, но я чувствовал её взгляд — тяжёлый, испытующий, полный немого вопроса. Мы молчали почти всю дорогу, и это молчание было гуще московского тумана. Семён, мой верный казак, понимая, что нам нужно остаться наедине, предпочёл ехать верхом рядом с каретой, изредка покрикивая на кучера, чтобы тот выбирал менее разбитые участки дороги.
— Крест и перекрещённые топоры… — наконец нарушил я молчание, разглядывая эмблему на одной из брошюр, выпавшей из портфеля Ольги. — Интересный вы себе символ выбрали. Крест — понятно, вера, нравственность… А топоры? Это что — призыв к бунту?
— Ты даже не пытаешься меня понять, — сказала жена тихо, но чётко, не поднимая глаз. Её пальцы нервно перебирали кружевной край перчатки, выдавая внутреннее напряжение, которое она так старательно скрывала.